Новости Идея Проекты Персоналии Библиотека Галерея Контакты Рассылка
НОВОСТИ

24.11.2015
Онтология человека: рамки и топика

24.11.2015
Статья С.А.Смирнова

14.10.2015
Забота о себе. Международная конференция


АРХИВ НОВОСТЕЙ (все)


АННОТАЦИИ

24.11.2015
Карта личности

01.07.2014
Нам нужно новое начало

03.05.2014
Человек.RU. 2014




Второй день. Выступение О.И.Генисаретского

«Первый день. Доклад В.С.Ефимова | Второй день. Ответы С.С.Хоружего на вопросы»
День второй. 11 декабря 2008 г.

 

Генисаретский О.И. О жизни, проживаемой внутри нас самих

 

Смирнов: Сейчас у нас второй полноформатный доклад, доклад Олега Игоревича Генисаретского …

Генисаретский: Выступление.

Смирнов: Выступление. Еще раз прошу настроить свое умозрение, поняв ошибки коммуникации вчерашнего дня, чтобы было наше понимание адекватным, и делать попытки задавать вопросы не с целью получить готовые ответы, а чтобы выстраивать коммуникацию на понимание. Это если хотите – одна из целей нашего семинара.

Генисаретский: Как-как?

Смирнов: Коммуникацию понимания.

Генисаретский: Я отмежевываюсь от этой установки. Не старайтесь ничего понять, я к этому не стремлюсь

Смирнов: А, ну я-то стремлюсь что-то понять. Я к вопросу о том, что сегодня хочется более спокойного и глубокого разговора. А после обеда будут дискуссии и там можно обмениваться репликами и пониманием, кто что понял и что произошло. И что такое антропологические проекты и практики.

Генисаретский: Одна из книжек по системному программированию начиналась с такого девиза: «Не всё так просто – всё гораздо проще»…Всё гораздо проще. Я в своей программной стратегии выдвинул такой девиз: «Ни в чем не искать своей части и не принадлежать ни к какому целому». В скобках – «до поры до времени».

Значит, у меня заготовлено 3 части – из них я успею изложить не больше двух – но у вас есть выбор – я начну с одной или с другой в зависимости от того, что для вас предпочтительнее – что-нибудь заумное или задушевное?

Из зала: Задушевное

Генисаретский: Значит, тогда начинаем с задушевного в терминологическом смысле слова.

Я время от времени читаю доклады, которые являются эпизодами одного движения – такого пошагового, многошагового движения, поэпизодного.

Вот эпизод первый во всей это серии под названием «О жизни, проживаемой внутри нас самих».

Трудность, а отсюда возникающий вопрос для меня, состоит в том, как достигать, в том числе аудиторной, сообщительности, совмещающей длительную проблемно-тематическую навигацию просматривания перспектив и горизонтов, с одной стороны и когнитивную, дискурсивно-аналитическую внятность мысли, с другой. Предположительный ответ, в качестве стратегического ориентира, к которому я и присматриваюсь. То есть делается это – достижение сообщительности – путем отслеживания событий, отслеживания событий осаждения вот этого навигационного транса в концептуально-дискурсивных полях мысли и практикуя такую практивную культурно-ценностную риторику. Как это я посильно для себя делаю – и будет демонстрироваться ходом моей речи и стоящей за ней мысли.  

Отправная точка вот этого конкретного выступления – она весьма абстрактная и поскольку имеет дело с такой отвлеченной типологической схемой починов и исходов текущего проживаемого ведения/поведения. Вот та жизнь, которая проживается нами внутри нас самих, она вот здесь означается этим сдвоенным термином ведения/поведения или сведующего поведения. Сначала я перечисляю возможные исходы этого текущего, проживаемого ведения/поведения. И обращение к этой схеме позволит мне осуществить такое первое осаждающее полагание, введя в поле нашей сообщительности несколько концептов, по возможности осторожно подводящих нас к этой теме – жизни, проживаемой внутри нас самих и к проблеме, как её надлежит прожить достойно.

Разнообразие исходов

Сама типология строится на различении способности желания и способности удовлетворения. Обычно удовлетворение считается эпифеноменом или результатом реализации некоторых потребностей. Вот сильное утверждение состоит в том, что способность удовлетворения – это автономная способность, равномощное, равносущее со способностью желания.

Итак, исход первый: когда цель достигнута и желание удовлетворено. Предмет желания теряет значимость и больше не представляется сознанию. Состояние поведения или действия окончено, хотя в другом последующем событии желание вновь может возникнуть и то же действие – повториться. Такое поведение завершается состоянием удовлетворённости – таково простое повторяющееся действие, прерываемое паузами. Типичные примеры – это жажда и голод: возникает желание, оно удовлетворяется и умолкает впредь до того, как вновь возникнет. Повторяющийся, возвращающийся такой процесс.

Исход второй: цель достигнута, а желание не удовлетворено. Сознанию представляется тот же или новый предмет с тем же значением. Если между первой исходной и второй повторяющейся ситуацией имеет место пауза – налицо мотивационное давление, состояние томления, блуждающего внимания. При этом в сознании может возникнуть компенсаторное представление, которое само стоит источником удовлетворения, а завершающееся состояние станет таким мечтательным.

Исход третий: цель не достигнута, а желание погасает или подавляется. В отличие от хорошо структурированной деятельности, где отрицательный результат есть повод для новой пробы, незаконченное поведение завершается состоянием подавленности, провоцируя невротические эффекты, включая склонность к агрессии.

И, наконец, исход четвертый: ни цель не достигнута, ни желание не удовлетворено. Если память о такой ситуации налицо, оно завершается переживанием растерянности и замешательства. Ввиду нерефлектируемости вот этого текущего сведующего поведения, о котором идет речь, и реализующихся в нем простых действий, непосредственно переживаемые в нем исходы – удовлетворенности, томления, подавленности и замешательства – не становятся сознаваемыми целями и мотивами последующих действий, но могут транслироваться в неопределенное будущее. В некотором смысле, который для меня важен, можно говорить о памяти, как о темпоральной, аффективно-  катектической рефлексии, а по-русски говоря сознаванием текущего сведущего поведения.

Вот здесь очень существенный момент, что для этого слоя жизни, проживаемой внутри нас самих, эти почины и исходы, все процессы, ими означаемые вместе – они не сознаваемы, в том числе в терминах предметных – об этом сейчас речь пойдет дальше. Но, можно говорить о  специфической такой памяти, как о памяти как темпоральной, то есть во времени живущей – это именно аффективная катектичесая рефлексия. Ну, катексис – это и есть удовлетворение текущего сведущего поведения.

Катексис – это интегративная функция предметного сознавания достигаемых целей текущего поведения и чувственно сознаваемой оценки удовлетворенности желания. Различая способность желания и способность удовлетворения, можно в последней видеть первичные проявления человеческого самосознания, психическая материя которого составляет ценностно-значимые события  состояния удовлетворенности, довольности.

Об одном из таких состояний А.С. Пушкин произнёс знаменитое экзистенциально-поэтическое суждение: «На свете счастья нет, но есть покой и воля!». Вот в нашей, русскоязычной версии интуиция свободы – это покой и воля, которые присущи состоянию покоя, довольности.

Помимо положительно значимого состояния удовлетворенности в этой схеме на лицо значимые неудовлетворенности – томление,  подавленность, замешательство. Однако их нельзя считать отрицательными результатами сведующего поведения, ибо таковы они только с точки зрения неопределенности своего предметного значения. Чувственно же томление, замешательство и даже подавленность – это аффективно определенные психические явления и в этом смысле вполне положительны и ценностно постигаемые. Так что исходная катектическая интуиция, то есть самоочевидная способность удовлетворения – это, как мне кажется, полнота репертуара состояний удовлетворенности, имеющая более сложные меры, чем та, что дана сознанию, ориентированному исключительно на предметно-целевую значимость поведения.

В сведущем поведении чувственно-созерцательно оценивается мера катектического  насыщения проживаемых и переживаемых событий и состояний, ценностная полнота жизни и завершенность её. Поэтому одно и то же разнообразие исходов текущего сведущего поведения может быть пережито как на фоне ненасытной неудовлетворенности – катектического голода, так и на фоне избыточного перенасыщения – катектического обжорства. А точкой отсчёта тут, по-видимому, служит скрытый замысел о человеке, воплощенный в нашем собственном человеческом самооблике.

Значит, это было разнообразие исходов.

Теперь – разнообразие починов, то есть то, с чего начинается поведение.

Как возникает исходное желание вместе с представленной в нем целью?  Либо оно происходит внутренне и самопроизвольно, либо извне – через самим человеком дознаваемые знания или через полученные сообщения, или же тем и другим. Самопроизвольное желание, в традиции именуемое помыслами, могут быть подлинно существенными, если они воспроизводят уже ставшие данные, этос человека, его строй. Тогда как, как правило, они оканчиваются простым  и непосредственным удовлетворением. Это намекает на самодостаточность умеренного удовлетворения желаний. Здесь обладание потребностями и переживание удовлетворений, постоянно чередуясь, воспроизводят человеческий этос. Тогда существование естественно, а переживание непосредственно. Человек доволен своей судьбой, обладает собой посредством примирения с жизнью, изжить мечтательность, старается изжить следы подавленности. Если же они овладевают им в редкие минуты, то воспринимаются отвлеченно, как печалование оконечности своей судьбы, о не весть откуда взявшихся пределах, о том что не состоялось, но могло бы состояться. Вот такая печаль лишь оттеняет радование её, то есть судьбы, дарами.

Или же происходит обособление особых ситуаций, где эти желания переживаются как замещенные – ну, например, в грёзах искусства. Или же ситуационно удовлетворяются на обочине основного жизненного пути, что нам известно, так сказать из личного опыта, но что чревато разочарованием в своей судьбе.

Если применительно к разнообразию исходов мы говорили о памяти как о форме темпоральной аффективно-катектической рефлексии, то применительно к починам можно было бы сказать о таких же ожиданиях на фоне той же самой рефлексии, того же самого сознавания.

Тогда про сознавание и даваемую им осведомленность можно сказать либо то, что оно лежит между ожиданием и памятью, либо что оно включает их. Сознавание, обычно означающее состояние здесь и теперь, колеблется между двумя указанными возможностями – то ограничиваясь фигурой «тут вдруг», то расширяясь до «там и тогда». А в остатке у нас с вами после этого разговора – темпоральная аффективно-катектическая реальность сведующего поведения.

Между прочим, вопросы можно задавать по ходу дела, если у кого на это есть достаточная энергетика, чтобы прервать плавное звучание моего слова.

Смирнов: Ну, вопросы-то уже есть.

Генисаретский: А, ну, пожалуйста – два вопроса для передыха и вперёд.

Смирнов: Если понимание исчезает, зачем сообщительность?

Генисаретский: Не понял? Слово «понимание» я не употреблял.

Смирнов: Хорошо. На что настраиваться? На чувствование, на открытость?

Генисаретский: Кому настраиваться?

Смирнов: Ну, вот мне, например.

Генисаретский: Я бы в этом случае настраивался на то, что больше всего умеешь, на максимально развитые компетенции, на свои основные функции, на то, что больше всего умеешь. Если ты не хочешь перетерпеть что-то, например, это тоже полезное занятие. Подставиться под удар и перетерпеть, а потом, уже зализывая раны, что-то с собой делать. На самом деле мы все гораздо опытней, чем сами себе представляем – что умеем, то и применяем.

Вопрос из зала: Олег Игоревич, а правильно я понимаю, что ценностью обладает вот некое такое сознавание – за какими починами идут какие исходы?

Генисаретский: Вот сознавание на месте, ценность здесь ещё рановато ставить. Сознавание текущего состояния, которое постоянно между каким-то началом и концом.

Вопрос из зала: То есть я знаю, что исход такой, если будет такой почин, а если такой почин, то будет такой исход?

Генисаретский: На самом деле, почему я говорю об этом темпоральном аффективно-катектическом сознавании? Потому, что здесь нет ещё вот такого рефлективного сознания. Поэтому если скажите «Я знаю» - это уже расчет, стратегия. Знать мы будем чуть позже, вот на этом горизонте мы ничего не знаем – я не знаю, почему я вдруг захотел пить и что этому предшествовало. У меня вот есть чувство жажды, я его удовлетворяю, находя воду. То есть такое эпохе нужно. На время мы полноформатную рефлексию выключаем, у нас остаётся сознавание внутри текущего нашего состояния.

Из зала: И морим себя жаждой. Знал, что не буду пить сутки, на следующее утро …

Генисаретский: Если не будешь пить, то понятно, что произойдет, начнется переход в другой режим, начнем заниматься поиском, отнимать воду друг у друга и т.д. Но это всё-таки схема, смысл которой в констатации наличия вот этого слоя переживания внутри нас самих, которое ещё не является ни целесмысловым, ни рефлективным, ни ценностно рефлективным. Вот есть такой слой жизни и поскольку он задан схематически, просто положен, не принимая никаких так сказать подозрений в субъективизме, психологизме и прочих так сказать пошлостях нашей высоко учёной мысли. Это конституированная схема различения простыми, в которые надо всматриваться, что мы и пытается делать.

Итак, ритм и интонация, а вовсе не целесообразность и смыслосообразность, и не предметная или ценностная значимость, - вот в чем перво-наперво  проявляется самоподобие, а тем самым и преемственность, аффективно-катектических потоков переживания.

Говоря об интонациях, я раньше следовал М.М. Бахтину, имея в виду  эмоционально-ценностные интонации, - понятие ведения, образующее  сердцевину личностно-ценностного опыта человек. Благодаря этому ходу мысли подтверждается внутренняя цельность человеческой личности, integrity, имеющей неповторимый духовный облик и стиль жизни. Это у Бахтина.

Однако теперь мы знаем, что аффективно-катектический пласт переживания залегает глубже эмоционально-ценностного, который, в свою очередь, можно считать результатом специфической эмоционально-сензитивной рефлексии.

Воспользовавшись различением Ф. Шиллера, можно сказать, что  аффективно-катектический пласт «наивен», тогда как эмоционально-ценностный «сентиментален».

Но мы также знаем, что аффективно-катектический пласт составляет лишь часть полного потока сведующего поведения и сознательно артикулирующих его переживаний. По отношению к пласту целе- и смыслосообразности ее можно рассматривать как своего рода мерцающий фон, сопутствующую его аранжировку смысловой и целевой организации деятельности.

Если же рассматривать сведущее поведение исключительно в аффективно-катектическом слое его, следует  принять во внимание его ритмические и интонационно-интенциональные характеристики.

Если теперь представить себе, точнее вспомнить, что интонирование созначно с интенциональностью  (направленностью), с одной стороны, и с интенсивностью (высотностью звука, энергийностью тонуса, масштабностью пространственного фона), и также  представить себе одновременно несколько потоков  переживания, влияющих друг на друга, то перед нами раскроется психопрактический горизонт синергии, её проторефлексивный схематизм.

При этом термин «синергия» здесь употребляется не в специфическом смысле, как в синергийной антропологии, а как реальность, проторефлексивная,  и лежащая так сказать, в основе всех других целей, смыслов и ценностных полаганий.

Тогда состояние «здесь-и-теперь» должно быть понято уже не как статическое, а как динамическое, как текущее состояние.

Внутри аффективно-катектического потока сведующего поведения определенность такого состояния тройственна, в зависимости от того, относим ли мы  сознаваемые состояния к начальным значениям потока, предопределяющим иные будущие состояния (к области определения  состояния) или – к граничным, обуславливающим его условиям (к области обуславливания состояния); или к его конечным значениям, зависящим от прошлых состояний и завершающим процесс  (к области предназначения состояния). Это тройственность определенности аффективно-катектического потока.

Определенно сознавая только текущее состояние, мы оставляем в неопределенности как те состояния, что были до него – в неопределенном прошлом;  так и те, что станут для него – в неопределенном будущем. То же следует  сказать и об обуславливающих граничных условиях.

 Эта неопределенная определенность текущего состояния, коренящаяся в аффективно-катектической протоплазме его, вовсе не обязательно является нам как катастрофический хаос. Напротив, она же – в модальном отношении – является условием возможности  личностного становления, развития, именуемого в гуманитарной психологии личностным ростом.

Впрочем, в энергийном отношении события, замечиваемые  в потоках сведующего поведения, интересны не сами по себе, а как свидетельства о высвобождении или связывании энергии, её приобретения или потери, возрастании или убывании. Здесь развитие событий означают энергийные тренды, «силовые линии» возможного развития событий.

В ценностном же отношении развитие событий предстают перед нами как процессы переоценки ценностных значений, созначных с текущим состояниям и варьирующих уровень их собственной энергийности или синергийности.

Видимо именно так в аффективно-катектических потоках возникают новые аттракторы (точки привлекательности), придающие этому потоку новую, а иногда странную, как выражаются синергетики, направленность и возможность новых ценностных отнесений.

Теперь мы вновь возвращаемся к возможности ценностно-личностного сознавания, оставленного нами, когда мы погружаемся в аффективно-катектический пласт сведущего поведения.

Экзистенциально озабоченным умам за этой возможностью непременно грезится свобода. Но раз уже мы вступаем на почву культурно-ценностного сознавания, стоит вспомнить, что для праотца аксиологии и первооткрывателя «переоценки ценностей» Ф.Ницше значимыми были высшие ценности «Истины, Справедливости и Любви», а не свободы самой по себе, хотя он и говаривал иногда: «мы, свободные люди…».

По сути дела тут мы впервые сталкиваемся с реальностью культурно-ценностной риторики – как особого жанра сведующей мысли, накрепко вписанного в традиции и институты европейской культуры, наряду с логикой и грамматикой. Ибо это было три сродные разно ориентированные дисциплины – логика про мысль, грамматика про речь, а риторика – про коммуникацию. Так вот этот жанр не устранимо присутствовал всегда, и в этот момент вы можете заметить, то я в рамках его и строю движение моего выступления. Это не аналитический концептуальный дискурс – это дискурс риторический в том строгом понимании риторики, как это написано у неоднократно упоминаемого Аристотеля.

По большей части именно благодаря присутствию в культуре и мысли жанра культурно-ценностной риторики мы с вами – в своей наличной причастности к ним – имеем возможность осуществлять акты ценностного сознавания, думать и говорить о  самоценностях, ценностях и даже о производных от них полезностях. Имеем экзистенциально-прагматическую озабоченность, способны наделять экзистенциально-прагматической значимостью все состояния присутствия, участия и обитания, к которым мы причастны.

Если бы мы и далее следовали своей трансовой проблемно-тематической навигации, то теперь самое время вернуться  в слой целесообразности, смыслосообразности и предметной сообразности сведующего поведения. Однако поспешность подобного желания проскакивает мимо одного важного обстоятельства, а именно – мимо качественности доступной нам причастности к культуре, мимо доступной нам свободы произвольно менять свои когнитивно-дискурсивные регистры мысли с одних на другие. Мы слишком высокого о своей  причастности к культуре мысли и думаем, что всё в ней нам доступно (часто и  не всегда основательно). На самом деле не так легко переходить от одного пласта сведущего поведения к другому. Если даже мы знаем уже о них и хотели бы этого, отнюдь не так обстоит дело, ибо тут в него ступают наши психопрактические компетенции, кое мы самонадеянно склоны преувеличивать.

Значит, мы начали с такого навивного полагания в первом разделе этого пласта, а потом перешли к тому, что говорили про ритм и интонацию, как о содержании этого проживаемого в этих переживаниях.

На этом, так сказать, моя первая часть кончается – потом я её небольшим литературным комментарием сопровожу, но если  задавать вопросы, то делать это лучше сейчас.

Ермишикна: Ну, Вы собственно уже ответили на мой вопрос. Я для уточнения. Правильно ли я понимаю, что появление интонации и ритма, оно характеризует первое появление само-… я не поняла чего само-, но чего-то «само…»?

Генисаретский: Ну, такого первичного прото-самосознания.

Ермишкина: Но это ещё  такие интонации и ритмы, которые управляться с этим «само» не могут, они просто появляются и его характеризуют.

Генисаретский: Да…управляться либо при очень высоких степенях психо-практической компетенции вообще возможно.

Ермишкина: То есть на этом уровне точно не управляется?

Генисаретский: Точно не управляется. Но должен заметить, есть известный афоризм о том, что память – это ритм. Вот собственно та темпоральная аффективно-катектическая память – она вот здесь вот присутствует как бы в ритмичности. А если много разных потоков, то необходимо синхронизировать эти потоки. Одно из биологических  определений смерти состоит в десинхронизации  основных биоритмов.

Смирнов: В раскоординации, дисбалансы всякие

Генисаретский: Да, эмоциональный дисбаланс

Ермишкина: А на том уровне, который самый нижний, где исходы, почины – мы про него имеем право спросить – он детерминирован, хаотичен, вот каков он?

Генисаретский: Ну, право-то мы имеем, но нужно тогда соответственно проблематизацию провести. Пока про него было сказано то, что память в нем означает трансляцию  этого репертуара состояний во времени, без поставленной рефлексии.

Ермишкина: Спасибо. Про память для меня это загадка – я обещаю подумать. 

Генисаретский: Это обещание стоит выполнить.

Тыщенко: Просто на понимание вопрос – вы говорите иногда о душевных практиках, иногда о духовных….(из аудитории)

Генисаретский: Я не говорил ни о том, ни о другом.

Тыщенко: Нет, в предыдущих текстах. Я бы хотел узнать – вы сейчас о задушевности говорили.

Генисаретский: Я сейчас говорил ровно о том, что я называл – о том пласте жизни, протекающей внутри нас самих и которая описывается в терминах сведующего поведения и которому присущи исходы, почины и тот репертуар состояний, которые могут здесь проживаться. В этой речи ни духовных, ни душевных состояний – таких слов у меня не было.  Ну, и поскольку говорилось о психопрактике, то речь идет о психосоматической реальности, если выражаться таким казенным языком. Но не о душевности.

Слабó ещё один вопрос задать?

Вопрос: Вот когда Вы говорите об интонировании, о темпе, ритме, рождается некая музыка, которая льётся, звучит, какая-то полифоничность возникает, можно ли это понимать как некие такие музыкальные метафоры, песни?

Генисаретский: Ладно, отвечу на этот вопрос маленькой историей. У меня есть кума, которая выполняет функции body-менеджера в отношении ко мне. И она однажды меня отправила к своему учителю, который практикует иглоукалывание, но не психофизиологическое, а к китаисту, который мыслит всё это виртуально Когда речь дошла до пульса и он мне какие-то слова говорит…лежишь, делать нечего, с тобой работают.. я спрашиваю «А как это, на музыку похоже?». А он говорит: «Нет, нет, нет, к музыке это никакого отношения не имеет. Это ритм в каком-то виртуальном теле». Впрочем, вот фортепианные концерты Бетховена – то, пожалуй, да. Пришлось в разном исполнении приобрести все пять фортепьянных концертов и в результате продвинуться уже в другом. В общем, как метафора – да, но с осознаванием ее возможностей, то есть речь не о предметной означаемости.

Из зала: А есть ли ноты?

Генисаретский: Многие мечтали придать этому нотную запись. Это предельная мечта всей психопрактики – поставить на широкий поток психопрактическое программирование и дальше, так сказать, штамповать психоавтоматов любого масштаба, мощности и стоимости. Но это упование – не более того.

Ну, и тогда вот к этой части – литературная реминесценция. Чтобы повернуться умом к той нашей немощи, то есть к несвободе перемены регистров промысливания, ещё раз придётся сменить жанр своего вдумывания.

В первом романе А.М.Пятигорского «Философия одного переулка» есть несколько философских вставок, с уместной для романа ясностью трактующих о ситуациях, в которых человек оказывается как бы подвешенным между погруженностью в духовную хлябь повседневья, с одной стороны, и сознанием, горделиво наделенным «объективностью», с другой. В очередной раз наткнувшись на выписки о сем зыбком предмете, решил я прекратить эти случайные встречи, придав им печатное узаконение.

«Промежуточная ситуация,  друг ты мой, читатель, – читаем у Александра Моисеевича – это то, что находится между твоим субъективным восприятием себя и жизни, и объективностью сознания. В нее нельзя поместить себя, «но можно в ней оказаться и те, кто в нее попадают, не меняются. И сам ты, и то, что тебя окружает, остается тем же самым не для себя, но для тебя. Для тебя же самого ты сам, другие люди, вещи и места обретают особый смысл. Особый, но не другой. Можно даже сказать, что они для тебя обретают свой (то есть их) собственный смысл, которого в данном месте – вне промежуточной ситуации – они не имели… Может быть, вне этой ситуации они вообще не могут иметь никакого реального смысла для тебя. … само понятие «промежуточная ситуация» имеет смысл только для одного, данного, то есть присутствующего здесь и сейчас, человека»[1].

Засквозило? Тогда продолжаю:

«Моя промежуточная ситуация не вынуждает меня ни к какому выбору и, строго говоря, не имеет никаких последствий для моей жизни. Но все мое прошлое, оказываясь осмысленным, уходит в смысл вместе с его, прошлого, трагедией и непоправимостью; туда же «проваливается» важность происходящего и неотвратимого будущего».

Тут Александр Моисеевич замечает, что промежуточная ситуация не является ни феноменом (явью), ни фактом (данностью) и именно поэтому, скажу я вам, - то есть будучи сознаваемым смыслом, - она и может быть реально пережита».

Продолжать?

«Переживший её человек точно знает, что он уже не сможет вернуться к прошлому, ибо для него прошлого не существует. Но это переживание не приблизит его к «жизни новой», ибо она будет всегда «отодвигаться» в неохватываемое сознанием будущее. Словом … ситуация называется промежуточной потому, что она оставляет пережившего её в бесконечном промежутке между исчезающим, то есть превратившимся в смысл, прошлым, и будущим, которое из «ожидаемого»  или «обозримого» превратилось в символ еще не совершившегося сознания. Поэтому такой человек не отмечает этапы к достижению цели, а наблюдает точки сознательного прохождения… Его слова и дела не послужат никакому делу». И напротив, «люди цели не могут реально воспользоваться свободно происходящим».

- Если тебя, друг ситный, сказанное мэтром не достало, не уподобляйся человеку цели, ты им уже  никогда не станешь:

Ибо свободно проходящий «просто не существует как отличный от других. Существует только это неотмеченное состояние сознания, которое хотя и вводит его в промежуточную ситуацию, но никак его этим «введением» не озабочивает».

А значит, «промежуточная ситуация может быть понята, или пережита, не более чем одним человеком в каждый данный момент. И в этом смысле она действительно предельно индивидуальна».

- Тут я бы приосанился:

Припомнив, что у А.М.Пятигорского понятие личности  (и сама персонология)  вытекают из объективности, а не из субъективной психологичности сознания, нам проще будет согласиться  и с тем, что «сам случай включения человека в промежуточную ситуацию – объективен», и с тем, в конце концов, что «в промежуточной ситуации мы имеем дело с единичным случаем одной и той же объективности сознания».

- Внимание, однако:

И хотя такой случай случается только с тем, «кто может его пережить», это не значит, что он это сделает. «Нет борьбы сознания с жизнью. Сознание ни с чем не борется. Но наблюдающий промежуточную ситуацию в другом … видит борьбу другого со своей (другого) жизнью».

- После сказанного остается еще раз процитировать автора: «любое мышление против себя – трудно»!

То есть я завел этот фрагмент для того, чтобы показать, что между этим пластом аффективно-катектического сознавания и смыслосообразного, рефлектирующего – не тонкая черточка, а ещё какая-то область, на особенности которой я попытался намекнуть, процитировав этот фрагмент из романа А.М.Пятигорского.  На этом первая часть окончательно завершена, поэтому можно задавать вопросы.

Ермишкина: У меня вот какой вопрос – правильно ли я понимаю, что, я сейчас на градус ниже – к памяти ещё туда, что память – это вовсе не восковая табличка, а это, в общем, динамическая такая вещь. И если вспоминать музыкальное воспроизведение, вспоминать его не как печаток, а как некоторым образом процесс, проигрывая его в какой-то непонятной логике, правильно?

Генисаретский: Да.

Ермишкина: Ага, тогда уже понятнее стало. Вот, теперь, мышление против себя трудно – это единственное, что я поняла из второй части. Вот скажите, когда я деткам предлагаю во время обучения искусству спора – попробуй самому себе построить антитезис – вот что-то ты убеждал, утверждал, а теперь вот давай попробуй сам себя усомнить. Вот я заставляю мыслить его против себя или что я делаю?

Генисаретский: Я не могу выносить экспертных суждений, не находясь в ситуации, не будучи знаком с вашей педагогической методикой.

Ермишкина: Против себя – можно ещё раз – что это?

Генисаретский: Отсылаю вас к роману.

Ефимов: Я вот пытаюсь увидеть, почувствовать в этом тексте, то, что связано со мной, с моим действием, с моим пред-действием и так далее. Если идти от той схемы сознание-воля, которая в большей степени относилась к смыслообразному, целесообразному действию, ну как сознаванию.

Генисаретский: Ну, почему же – сознание вместе с бессознательным, а воля вместе с непроизвольным.

Из зала: Ну фокусировку если такую делать, то сейчас вы поднимаете пласт собственно дорефлексивного существования человека и тех починов, желаний, смыслов, которые рождаются в ещё вот несознаваемой форме и которые в этом смысле является что ли первоосновой его движения.

Генисаретский: Ну, первоосновой не в логическом,  темпоральном смысле, а в смысле психической материи.

Из зала: Я тоже не в логическом смысле это обсуждаю, а в витальном…понятно, что как бы из этого проистекает всё остальное.

Генисаретский: Я бы все таки не стал говорить «из», потому что этот пласт наиболее рефлективно и ярко описаны Лосевым Алексеем Федоровичем под именем хтонических аффектов в его римской поэтике – поэтике, свойственной римскому периоды. То есть аффекты – это страсть, катексис – это её удовлетворение, пласт такого телесно-земного, то есть хтонического, нашей врощенности, укорененности, так сказать, в земном и подземном бытие.

Ефимов: Тогда я понимаю вашу нацеленность как на вот ту подводную часть айсберга, в которой собственно…

Генисаретский: Почему нацеленность?

Ефимов: Ну тогда предмет интереса, то есть над чем вы работаете (Ефимов)

Генисаретский: Для меня существенным является различение витальных и летальных онтологий, поэтому я преимущественно занимаюсь живым, а не мертвым. Вот некоторые там говорят с придыханием «пространство, время», а  я всегда задаю себе  вопрос: «Живое или мертвое?»

Из зала: Значит в этом промежуточном состоянии живой или мертвый?

Генисаретский: Это полуобморочное такое, такое жить и нежить, но не мертвое.

Ефимов: А деятельность-то куда попадает?

Генисаретский: Деятельность, та которую вас учили так сказать, лица, променявшие босоногое детство на люминисцентный свет методологического знания, мертвое, машинное, мегамашинное, установочное  - мегамашинное. Это не в коем случае не упрек и не обвинение – это факт. Поэтому мыследеятельностная ось существования противопоставляет личностно-родовое, для которой наследие является основой жизнеспособности. Отсюда этот и тематизм. Вот сейчас биополитика модна и актуальна – так в этом отношении три понимания жизни:

1) экологический смысл – как жизнь, которая во вне нас, так сказать в средах как-то распределена – там где лошади Пржевальского бегают, где горные орлы  летают и так далее.

2) есть жизнь такая органальная, органическая – жизнь органов чувств, каких-то функциональных органов – как она описывается в физиологии и психологии.

3) есть жизнь в витальном смысле – витальный слой – жизнь, проживаемая внутри  нас самих. Здесь ещё без разделения на душу и тело, на соматическое и психическое – потому что это очень сложная грань.

И вот о ней тоже хотелось бы как-то уметь говорить и думать первоначально. Вот чего я так, может быть неловко или путано пытаюсь делать. То есть есть этот пласт и собственно с ним работали те духовные практики аскетического толка, которые вразумляли чувства и пытались им предавать некую форму – разумную, цивилизованную. Для то, чтобы все это было – он (пласт) есть. И никак предмет искоренения – знаете, это как болото – их долго пытались все осушить, и к чему привело это мы знаем. Вот они в экосистемах необходимы.

Из зала: Вот мне немножко трудно говорить на каком-то психологическом языке. Правильно ли я понимаю, что смыслы, которыми заканчивается прошлое  в том контексте, в котором вы говорите – это не с рефлексией связано…

Генисаретский: Не с рефлексией.

Из зала: А с каким-то означиванием чувства?

Генисаретский: Нет, не с означиванием, а с сознаванием, которое коренится в аффективно-катектической памяти, вот в этих ритмах, интонациях.

Из зала: Ну, какими словами?

Генисаретский: Ну, простите, те слова, которые вы произносите – меня не удовлетворяют. Может быть ближе всего это вот слово настроение, какая-то ценностная интонация. Когда мы понимаем, что такое настроение, настроенность определенного рода. Кстати, интонация в музыковедении, Бахтин её называет интонированием – можно одно и тоже интонировать одним способом и другим способом. И смысл от этого меняется, музыкальный. Так и тут, эти интонации и ритмы – они передают, они содержательны – проживая это, мы в чем-то ориентируемся, что-то воспринимаем и даже экспрессивно выражаем что-то из этих состояний. Но если это не доходит, то на вид невменяемость, которая сопровождает этот отрезок.

Теперь уже о возможном выходе с промежуточной ситуацией, то есть о соединении этих пластов. Для того, что бы найти выход из промежуточной ситуации – нужно выйти из ряда вон, в «оность».  В идеале бы в области «он или оно»  в отличии от «я и ты» правят бал рядовые отношения, рядовое сознание. Сближая «оность» с «самостью» мы обращаем внимание на ведущую роль третьего лица в познании человека. Тем самым ставится под вопрос расхожие обыкновения мысли говорить о человеке, отсылаясь преимущественно к первым лицам.

В «оном», но не в «ином», дело идет не о множественности и уж тем более не коллективности (вопреки распространенному мнению либералов.), а о том, что в «оном» значимо не столько отчуждение, сколько единство, идентичность и самость, с присущей им метагендерной андрогинностью, включая в себя и мужа и жену, родителей и детей. Родовые отношения, родовое сознание изначально коньюктивны, а не дезинктивны, они «своят», а не подчуждают.

Ведь я с самого начала сказал, что этот текст – совмещение такого навигационо-стратегического транса с осаждением. То есть каждый раз результатом является указание на какую-то реальность и возмоную цель мысли о ней. Но это не значит, что эта мысль уже состоялась, идет размечивание в какую-то сторону в следующем эпизоде сделать шаг – его еще надо сделать.

На этом первая часть у меня заканчивается.

Из зала: И всё-таки вот промежуточная ситуация – это между чем и чем?

Генисаретский: Между нерефлектируемым в строгом смысле слова вот этим пластом, мною здесь описанным, и тем пластом, который можно охарактеризовать как наделенный целью и смыслосообразностью.

Из зала: Вот то, что вы в последней части рассказали.

Генисаретский: Промежуточная ситуация между этими двумя вещами

Из зала: Вот выход в «оное», в «оность», то есть благополучным разрешением ситуации…

Генисаретский: Не не, на счёт благополучности это мы ещё посмотрим – это надо же сделать ещё. То есть самому и перед вами. Но вы тут связку подметили, обратили на неё внимание – он действительно есть, что вот этот пласт, о котором сейчас шла речь (аффективно-катектический) – ему конечно не присущи сильная индивидуация – он ближе к родовым отношениям, к родовой природе. Чтобы здесь не впадать какие-то такие простицизмы, о обобщенно он называется метагендерным. Но это всё живые отношения – мужа – жены, родителей – детей, этноса к друг друга  - это живые отношения внутри живых реальностей.

 

Антропофания

Следующая часть посвящена чему-то, (сейчас попытаюсь сказать чему), что я решил назвать «антропофанией», а именно процессам, в которых проявляются – и в мыслях, и в действии, и в отношениях – проявляются различные образы человека, фигуры человечности. Я так вот в простате, особенно студентам, всегда задаю вопрос - а откуда собственно происходит наше представление о так называемом человеке, представляя которого мы с уверенностью говорим – русский человек, европейский человек, такой человек – уже употребляя это существительное, мы полагаем некоторое реальное, если не сущное. Откуда они взялись? И только ли из полагания? И в частности уже утверждая в другом ходе мысли, что человек был не создан, а учреждён, то есть заведомо используя юридическую метафору. Или же поставлен, то есть доставлен. Поэтому хотелось бы стуктурно-антропологического воображения,  того, которое работает с этими образами и фигурами, рассмотреть более артикулировано. Раньше я так и делал – в прямую в терминах антропологического воображения и в ряде работ это так сказать, был о прописано. Теперь вот мне это то же самое под именем антропофании  хочется завести, связать с этим самым аффективно-катектическим слоем, и, по крайней мере, часть того, как это происходит – рассмотреть.

Вторая часть моего выступления связана с такой темой возвратно-поступательного чтения и перепрочитывания чего-то. Я так вот отталкивался от перепрочитывания ряда фрагментов «Логики смысла» Делёза. Значит сейчас прочитывание я пропускаю для того, чтобы сократить время. Просто начну сразу с того, с той схемы, которая в результате получилась:

 

Схема 1:

Сознание человека в его жизненном мире, в состоянии занятости/обитания (Ego у Юнга, индивидуальная монада у Делеза)

  Анропофания индивидуального предсознания в  сознание Ego, артикулируемая в когнитивном  сознавании.

 

Симплексы в психопрактическом поле индивидуального предсознания.

   Антропофания коллективного бессознательного в   индивидуальное предсознание, артикулируемая в  символическом сознавании. Синархемы (у Юнга архетипы) в психическом поле коллективного бессознательного.

 

Синархемы (у Юнга архетипы) в психическом поле коллективного         бессознательного.

 

Согласно терминологии архетипической психологии К.Г.Юнга, процесс антропофании в Сх.1 проходит фазы коллективного бессознательного, индивидуального предсознания и  завершается Ego-сознанием. Тем самым, корневым концептом на всех фазах остается то или иное сознание. Даже принятие заявленной нами посылки о сознавании, протекающем в живом времени, не меняет этого положения дел.

 

Однако, если вспомнить, на какое вопрошание должно было ответить введение  в рассмотрение концепта антропофании, придется вернуться к той отошедшей в прошлое проблемной ситуации, когда в поле нашего внимания начала прорисовываться культурно-экологическая, родовая перспектива.

Так что антропофанию надлежит теперь допонять, доконцептуализировать  в терминах культурно-экологических и гуманитарно-социальных.

Ближайшую задачу такого усилия можно видеть в том, чтобы:

 

*) придать процессу антропофании какую-то когнитивно-навигационную целевую практико-сообразную функцию (сделав это так, чтобы носителями их оказались как раз анонимные фигуры человечности, симплексы и констелляции синархем);

*) и наделить процесс антропофании избирательностью: в отношении каждой синархемы и каждого симплекса, и/или  их очерченной какой-то границей совокупности.

 

Вспомнив о принадлежности концепта антропофании к проблемно-тематическому полю антропного воображения [12], воспользуемся  введенным ранее различением плазматической, эвристической и экспозиционной функций воображения. И тогда мы можем сказать, что  процессу антропофании должны быть присущи:

 

1) плазматические эффекты и фотическая, световидная событийность (не только единичные инсайты, но и акты проявления фотической тектоники воображаемого);

2) эвристики, благодаря которым устанавливаются креативные компетенции;

3) и сценарные презентации анонимных фигуры человечности, предсознательных симплексов и констелляций синархем.

 

А учитывая наше теперешнее стремление вписать процесс антропофании в проблемно-тематическое поле личностного строя, к этой тройке функций антропного воображения стоило бы добавить четвёртую, остаточную функцию - установления той самой фотической архитектоники, которая событийно проявляется плазматической функцией, но теперь уже в качестве константных, архитектонических состояний.

Тем самым мы неявно наделили антропофанию структурой экзистенциальной рефлексии, позволяющей избирательно различать в тектонической среде пребывания состояний, занятости/обитания, или иначе говоря,  участия/присутствия.

Заметим также, что совмещение схематизма экзистенциальной рефлексии со схематизмом фаз «поиска > выбора  > устроения > обитания» объясняет почему события присутствия (философски именуемые как dasein, а психологически как здесь-и-теперь) стол часто субъективируются, признаются самодействующим трансцендентальными субъектами.  Следуя этой традиции самопонимания, мы склонны считать их также носителями процесса антропофании, каналами антропных перетоков.

Вместе с тем, мы не склонны игнорировать и состоятельности пребывания/обитания, считая важным разобраться с ролевым топосом  фотической тектоники, с просветленностью смысло-сознавания, с энергийностью   целе-достижения и вообще с местом света в нашем пониманием сознания, как такового.

Нельзя также пройти мимо очевидных схождений эвристической функции воображения, полагаемой ею занятости/участия - с событийными сериями у Делеза.

Итогом такого рассмотрения сквозного процесса является различение образов человека, которые присущи сознаванию когнитивного типа и фигур человечности, которые присущи символическому сознаванию. Потому что мне кажется, что в самом употреблении слова «человек» в качестве существительного единственно числа – оно уже ограничивает горизонт антропологического воображения и любого антропологического дискурса. Во-первых, уместнее говорить о фигурах человечности как о таких «качественностях» вот этого типа воображения. Ну, может быть о качествах отдельно от тех вещей, которым эти качества присущи. И вообще такой предикативный дискурс – он связан с качествами, свойствами, а не с множествами каких-то вещей. И разные фигуры человечности и разные образы человека присущи разным образам нашего сознания, культуры и т.д. Именно об этом поле, в котором могут проявляться те или иные фигуры человечности. А на вопрос о том, откуда что берётся, что символизируется, что концептуализируется, я вот значит в рамках этого эпизода, который кратко сегодня предлагается, я и рассказал.

А теперь вопросы.

Из зала: Правильно я понимаю, что человек – это всегда во множественном числе – это раз. А во-вторых от случая к случаю, а не всегда – как случится.?

Генисаретский: По потребности. Именно как случится, потому что чаще случается спонтанно.

Из зала: Ну и так вот идем, идем – человек.

Генисаретский: Ну,  такой вот предельной фигурой, даже запредельной по отношению к этой «оности» является фигура «nemo» - некий, некто. Это такая предельна, остаточная фигура антропного выражения, когда мы начинаем говорить не «что», а «кто»!!! Это что за большевик там залез на броневик!!!

Из зала: Если случится на него наткнуться – вот идешь и наткнулся – человек.

Генисаретский: То есть получается – куда ж мы денемся – вот просто упрешься носом. Если конечно сначала не постулировано, что  наши мысли заведомо протекают в таком чистом, очищенном, пустотном пространстве. То есть когда речь идет о жизни, то мы работаем так сказать, в густо-населенных  средах, плотных. И это вот низший предел плотности – больше плотности, но ниже чем предел. Конечно, нет ничего проще, чем показать, что вся мыследеятельностная парадигма – она в пустом пространстве. Это очень хорошо видно на практике архитектурного проектирования – вот как бы идеальный город построен. Вот сначала надо или выбрать абсолютно пустое место, или всё снести до основания, а потом на нем построить. Гораздо труднее деликатная работа с наличной, плотной культурной исторической архитектурной средой – и чтобы модернизация происходила, но не основанная на полном сносе и «выпатрашивании» - все изнутри выливают, остается одна коробочка,  а внутрь вставляется чего угодно – ну новодел, подделка.

Ефимов: Олег Игоревич, каким образом соотносятся, дополняют друг друга, паразитируют друг на друге, то, что относится вот к этому рефлективно-деятельностному пласту и то, о чем вы сейчас говорили… (Ефимов)

Генисаретский: Каким образом – в каком смысле?

Ефимов: Ну вот тезис такой – человек живет в этих мыследеятельностных форматах…

Генисаретский: В жизнедеятельностных форматах не живут, а действуют

Ефимов: В этом смысле его антропологическая и … (Ефимов)

Генисаретский: Отжимается…генерированными мега машинами , в том числе и корпоративный спрос на деятельность, оплачиваемый или поддерживаемый. Поэтому не мы действуем и живем в нем, а жизнь заставляет, вынуждает принимать на себя обязательства участия в работе этих монстров, мега – машин. Поэтому утверждение, что мы в них живем – большое преувеличение. Мы продаем свои живые силы, время, принадлежащее не нам, а нашему роду, данные нам нашими предками, предназначенные для наших потомков – мы её продаем  для того, чтобы обменять на некое жизнеобеспечение. Эту операцию снами проводят мега машины.

Ефимов: Дальше усиливаем…Давай формально отбросим – нет мега машин -  и что мы будем делать с этим наследием? (Ефимов)

Генисаретский: Пастись как кони на лугах (как анархисты говорили) – будут свободные кони и люди – когда государство отомрет – будут свободные люди и кони.

Ефимов: Я хочу поздравить с этой возможностью – пастись на лугах (Ефимов)

Генисаретский: На самом деле это не так все смешно. Давайте я вам отвечу по-другому – свобода – это естественность движения, а естественность – это свобода покоя. Вот как там покой и воля – свобода покоя – это так сказать, равно сущие, равно осмысленные суждения – свобода покоя, свобода рода.

Ефимов: Ну ситуация же простая – то есть можно говорить о том, что мена машины заставляют претерпевать живое…(Ефимов)

Генисаретский: Живое заставляет претерпевать мертвое, прикидываться мертвым, придуриваться.

Ефимов: Ну хорошо, у тебя такой акцент… Теперь смотри – когда выстраивались эти родовые ритуалы – они тоже имели право выбора… (Ефимов)

Генисаретский: Подождите, вы про что – вы про жизнь, про реальность, про историю что ли говорите? Я сейчас вам буду как Сергей Сергеевич…

Ефимов: Я сейчас говорю про соотнесение мега машины и живого…(Ефимов)

Генисаретский: В качестве кого вы это говорите? Как внешний наблюдатель, который может их соотнести с третей точки зрения? Предъявите мне её, пожалуйста – я за вами последую. Предъявите!

Ефимов: Ну я могу попытаться по-другому. Я говорю как участник того и другого процесса.

Генисаретский: Так, и что же вы говорите  как участник и того и другого процесса???

Ефимов: Я говорю, что они взаимно дополняемы (Ефимов)

Генисаретский: В рамках какого целого?  Назовите мне его имя, я тоже побегу за вами, задрав штаны (О.И.) В этом и вопрос – что когда фиксируется – там мужского или женского например – но они дополняют друг. В чем, назовите мне имя  того, где они дополняют друг друга? Но это вы сможете назвать – это институт семьи, дома и т.д. А вот когда мыследеятьлностное и родовое дополняет друг друга – тоже нужно назвать то пространство, то место, где они…

Ефимов: Это пространство обустройства и возможности существования жизни.

Генисаретский: Обустройства и возможности существования жизни – у вас пока две было реальности – мыследеятельностная и личностно-родовая – вот это вот обустройство – оно принадлежит чему? (О.И.) То есть, есть что-то третье, есть какие-то прогрессоры, обустраивающие единство того и другого?

Ефимов: Нет нет…(Ефимов)

Генисаретский: А кто?

Ефимов: Есть возможность жизни обеспечивать себя и свое существование через это производство и потребление. (Ефимов)

Генисаретский: Ну это мы знаем из подворотней улиц и рассказов бабушек. Это ведь не проблематизируемый вопрос (вами), то есть как работать с оппозицией, противопоставлениями типов – если есть тип – мыследеятельностное измерение, другое – личностно-родовое, то можно ставить в неопределенность и не номинируя это некое целое, к переходу к которому мы стремимся. Да? Но это же так сказать, методологические или даже диалектические суждения – это еще никакая не практика. В чем осуществляется вот это единение и в чем и чем удостоверяется возможность его даже в будущем? Это вот такое предельное понимание.

Из зала: Почему это не семья?

Генисаретский: Что не семья? Вы можете рассмотреть сей сюжет на этом примере. Но задается-то вопрос о всемирном масштабе. Да и по поводу семьи – при ближайшем рассмотрении возникнет немало вопросов.

Из зала: Олег Игоревич, будьте добры вот на такой вопрос попробовать ответить – современная школа – понятно, что это некая мега машина, которая, на мой взгляд, сегодня продолжает воспроизводить так называемую всесторонне развитую личность. И в этом смысле, какую фигуру человечности, какой образ человечности может и должна формировать современная школа или порождать?

Генисаретский: Знаете, я бы в какой-нибудь другой ситуации сумел бы ответить на этот вопрос более подробно – просто мало на это каких-то оснований. Вот мой соученик по институту инженерно-физическому как-то сказал: «Тайна всесторонне развитого человека состоит в том, что он очень удобен начальству, потому то он всесторонен – им можно заткнуть любую дыру». Его можно кинуть куда угодно. Но это я, так сказать, ухожу от ответа – не знаю. Я знаю, чего там не должно быть, да и вы все знаете.

 

 



[1] Пятигорский А.М. Философия одного переулка. – М., 1992. – С. 102-105.

 

 

«Первый день. Доклад В.С.Ефимова | Второй день. Ответы С.С.Хоружего на вопросы»


К началу
   Версия для печати





Отзывы
Все отзывы
Оставить отзыв
Код
(введите код подтверждения)
Имя: *
E-mail:
Текст:
© 2004-2017 Antropolog.ru