Человек.ру » Воля к власти. Отрывки. » Версия для печати
Полная версия: http://www.antropolog.ru/doc/library/nizshe/nizshe1

Ф.Ницше

Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей

 

      Первое издание «Воли к власти» появилось в 1901 году. Далее произведение было переработано и заново составлено: первая и третья книги Петером Гастом, вторая и четвёртая — Элизабет Фёрстер-Ницше.

      Произведение публикуется по изданиям:

— Фридрих Ницше, Полное собрание сочинений, Том IX, Московское книгоиздательство, 1910

— Фридрих Ницше, Воля к власти, издательство «REFL-book», Москва 1994.

      Перевод — Е. Герцык.

 

{3}

 ПРЕДИСЛОВИЕ

1

Великие предметы требуют, чтобы о них молчали или говорили величественно: т.е. цинично и с непорочностью.

 

2

То, о чем я повествую, это — история ближайших двух столетий. Я описываю то, что надвигается, что теперь уже не может прийти в ином виде: появление нигилизма. Эту историю можно теперь уже рассказать, ибо сама необходимость приложила здесь свою руку к делу. Это будущее говорит уже в сотне признаков, это судьба повсюду возвещает

о себе, к этой музыке будущего уже чутко прислушиваются все уши.

Вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе: беспокойно, насильственно, порывисто; подобно потоку, стремящемуся к своему исходу, не задумываясь, боясь задумываться.

 

3

Говорящий здесь, наоборот, только и занят был до сих пор тем, что задумывался: как философ и отшельник по инстинкту, находивший свою выгоду в том, чтобы жить в стороне, вне движения, терпеть, не торопиться, уже блуждавший когда-то по каждому из лабиринтов будущего; как дух вещей птицы, обращающий назад свои взоры, когда

он повествует о грядущем; как первый совершенный нигилист Европы, но уже переживший в себе до конца этот нигилизм, — имеющий этот нигилизм за собой, вне себя.

 

4

Ибо пусть не ошибаются относительно смысла заглавия, приданного этому Евангелию будущего. «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» — в этой формуле выражено некое противоборствующее движение по отношению к принципу и задаче, — движение, которое когда-нибудь в будущем сменит вышесказанный совершенный

нигилизм, но для которого он является предпосылкой, логической и психологической, которая может возникнуть исключительно после него и из него. Ибо почему появление нигилизма в данное время необходимо? Потому, что все вещи, бывшие до сих пор в ходу ценности сами находят в нем свой последний выход; потому, что нигилизм есть до конца

продуманная логика наших великих ценностей и идеалов, — потому, что нам нужно сначала пережить нигилизм, чтобы убедиться в том, какова в сущности была ценность этих «ценностей»... Нам нужно когда-нибудь найти новые ценности...

 

КНИГА ПЕРВАЯ

ЕВРОПЕЙСКИЙ НИГИЛИЗМ

 

К плану

{4}

1

Нигилизм стоит за дверями: откуда идет к нам самый жуткий из всех гостей? — Исходная точка: заблуждение — указывать на «бедственное состояние общества» или  физиологическое вырождение», или, пожалуй, еще на испорченность как на причины нигилизма. Это — наичестнейшая и сострадательнейшая эпоха. Нужда, душевная,

телесная, интеллектуальная нужда сама по себе решительно не способна породить нигилизм (т.е. радикальное отклонение ценности, смысла, желательности). Эти нужды допускают все еще самые разнообразные истолкования. Напротив, в одном вполне определенном толковании, христиански-моральном, заложен корень нигилизма.

 

2

Гибель христианства — от его морали (она неотделима); эта мораль обращается против христианского Бога (чувство правдивости, высоко развитое христианством, начинает испытывать отвращение к фальши и изолганности всех христианских толкований мира и истории. Резкий поворот назад от «Бог есть истина» к фанатической вере «Все ложно».

Буддизм дела...)

 

3

Скепсис по отношению к морали является решающим. Падение морального мироистолкования не находящего себе более санкции, после того как им была сделана попытка найти убежище в некоторой потусторонности: в последнем счете — нигилизм. «Все лишено смысла» (невозможность провести до конца толкование мира, на которое была потрачена огромная сила, вызывает сомнение: не ложны ли все вообще

истолкования мира). Буддистская черта, стремление в ничто. (Индийский буддизм не имеет за собой коренного морального развития, поэтому в его нигилизме является только неопределенная мораль: бытие как наказание, комбинированное с бытием как заблуждением, следовательно заблуждение как наказание — моральная оценка).

Философия попытки преодолеть морального Бога (Гегель, пантеизм). Преодоление народных идеалов; мудрец; святой; поэт. Антагонизм «истинного» и «прекрасного» и «доброго».

 

4

Против «бессмысленности» с одной стороны, против моральных оценок с другой стороны: в какой мере вся наука и философия была до сих пор под властью моральных суждений? И не получается ли тут в придачу вражда со стороны науки или антинаучности? Критика спинозизма. В социалистических и позитивистских системах везде задерживаются христианские оценки. Не достает критики христианской

морали.

 

5

Нигилистические следствия современного естествознания (рядом с попыткой бегства в потустороннее). Как следствие занятия им — в конце концов саморазложение, поворот против себя, антинаучность. С Коперника человек катится от центра к Х.

 

6

{5}

    Нигилистические следствия политического и экономического образа мыслей, где все «принципы» прямо могут быть отнесены к актерству: веяние посредственности, ничтожества, неискренности и т.д. Национализм. Анархизм и т.д. Наказание. Недостает искупляющего сословия и человека, оправдывателей.

 

7

Нигилистические выводы «истории» и «практических историков», т.е. романтиков. Положение искусства: абсолютная не оригинальность его положения в современном мире. Его помрачение. Так называемое олимпийство Гёте.

 

8

Искусство и приуготовление нигилизма: романтика (вагнеровское заключение Нибелунгов).

 

I. Нигилизм

1. Нигилизм как следствие бывшего до сих пор в ходу толкования ценности бытия.

 

2

Что означает нигилизм? — То, что высшие ценности теряют свою ценность. Нет цели. Нет ответа на вопрос «зачем?».

 

3

Радикальный нигилизм есть убеждение в абсолютной несостоятельности мира по отношению к высшим из признаваемых ценностей; к этому присоединяется сознание, что мы не имеем ни малейшего права признать какую-либо потусторонность или существование вещи в себе, которое было бы «божественным», воплощенной моралью.

Это сознание есть следствие взращенной «правдивости», следовательно само оно — результат веры в мораль.

 

4

Какие преимущества представляла христианская моральная гипотеза?

1) Она придавала человеку абсолютную ценность, в противоположность его малости и случайности в потоке становления и исчезновения;

 

2) она служила адвокатом Бога, оставляя за миром, несмотря на страдание и зло, характер совершенства, включая сюда и «свободу»: зло являлось полным смысла;

 

3) она полагала в человеке знание абсолютных ценностей и тем давала ему именно для важнейшего адекватное познание;

 

{6}

4) она охраняла человека от презрения к себе, как к человеку, от восстания с его стороны на жизнь, от отчаяния в познании: она была средством сохранения.  In summa: мораль была великим средством для противодействия практическому и теоретическому нигилизму.

 

5

Но среди тех сил, которые взрастила мораль, была правдивость: эта последняя, в конце концов, обращается против морали, открывает ее телеологию, ее корыстное рассмотрение вещей — и теперь постижение этой издавна вошедшей в плоть и кровь изолганности, от

которой уже отчаивались отделаться, действует прямо как стимул. Мы констатируем теперь в себе потребности, насажденные догмой моральной интерпретации, потребности, представляющие нам теперь потребность в неправде; с другой стороны, это те самые потребности, с которыми, по-видимому, связана ценность, ради которой мы выносим

жизнь. Это антагонизм — не ценить того, что мы познаем, и не быть более вправе ценить ту ложь, в которой мы хотели бы себя уверить, — вызывает процесс разложения.

 

6

Антиномия вот в чем: поскольку мы верим в мораль, мы осуждаем бытие.

 

7

Высшие ценности, в служении которым должна была бы состояться жизнь человека, в особенности тогда, когда они предъявляют к нему самые тяжелые и дорого обходящиеся требования, эти социальные ценности — дабы усилить их значение, как неких велений Божьих, — были воздвигнуты над человеком как «реальность», как «истинный» мир,

как надежда и грядущий мир. Теперь, когда выясняется низменный источник этих ценностей, тем самым и вселенная представляется нам обесцененной, «бессмысленной»... но это только переходное состояние.

 

8

Нигилистический вывод (вера в отсутствие ценностей) как следствие моральной оценки эгоистическое ненавистно нам (даже при сознании возможности неэгоистического); — необходимость нам ненавистна (даже при сознании невозможности liberum arbitrium'а и «умопостигаемой свободы»). Мы видим, что не достигаем той сферы, в которую мы

вложили свои ценности, но тем самым та другая сфера, в которой мы живем, еще ни мало не выиграла в ценности: напротив того, мы устали, ибо потеряли главное наше побуждение. «Доселе напрасно».

 

9

Пессимизм как форма, предшествующая нигилизму.

 

10

А. Пессимизм как сила — в чем? В энергии его логики, как анархизм и нигилизм, как аналитика.

 

{7}

Б. Пессимизм как упадок — в чем? Как изнеженность, как космополитическая  сочувственность, как «tout comprendre» и историзм.  Критическая напряженность: крайности выступают вперед и получают перевес.

 

11

Логика пессимизма, что влечет ее к крайнему нигилизму. — Понятие отсутствия ценности, отсутствия смысла: поскольку моральные оценки скрываются за всеми другими высокими ценностями.

    — Результат: моральные оценки суть обвинительные приговоры,

отрицания, мораль есть отвращение от воли к бытию...

 

12

Падение космологических ценностей

 

А

Нигилизм как психологическое состояние должен будет наступить, во-первых, после поисков во всем совершающемся «смысла», которого в нем нет: ищущий в конце концов падает духом. Нигилизм является тогда осознанием долгого расточения сил, мукой «тщетности», неуверенностью, отсутствием возможности как-нибудь отдохнуть, на

чем-нибудь еще успокоиться — стыдом перед самим собою, как будто самого себя слишком долго обманывал... Искомый смысл мог бы заключаться в следующем: «Осуществление» некоего высшего нравственного канона во всем совершающемся, нравственный миропорядок или рост любви и гармонии в отношениях живых существ;

или приближение к состоянию всеобщего счастья или хотя бы устремление к состоянию всеобщего «ничто» — цель сама по себе есть уже некоторый смысл. Общее всем этим родам представлений — положение, что нечто должно быть достигнуто самим процессом: — и вот наступает сознание, что становлением ничего не достигается, ничего не обретается... Следовательно разочарование в кажущейся цели становления как причина нигилизма: разочарование по отношению к вполне определенной цели или вообще сознание несостоятельности всех доныне существующих гипотез цели, обнимающих собой весь путь «развития» ( — человек более не сотрудник и менее всего средоточие

всякого становления).

Нигилизм как психологическое состояние наступает, во-вторых, тогда, когда во всем совершающемся и подо всем совершающимся предполагается некая цельность, система, даже организация: так что душа, жаждущая восхищения, благоговения, упивается общим

представлением некоторой высшей формы власти и управления ( — если это душа логика, то достаточно уже абсолютной последовательности и реальной диалектики, чтобы примирить ее со всем...). Какое-либо единство, какая-либо форма «монизма»: и как последствие этой веры — человек, чувствующий себя в тесной связи и глубокой зависимости от некоего бесконечно превышающего его целого — как modus божества...

«Благо целого требует самопожертвования отдельного»... и вдруг — такого «целого» нет! В сущности человек теряет веру в свою ценность, если через него не действует бесконечно ценное целое: иначе говоря, он создал такое целое, чтобы иметь возможность веровать в свою собственную ценность. Нигилизм как психологическое состояние имеет

еще третью и последнюю форму. Если принять те два положения, что путем становления ничего не достигается и что под всем становлением

 

{8}

нет такого великого единства, в котором индивид мог бы окончательно потонуть, как в стихии высшей ценности, то единственным исходом остается возможность осудить весь этот мир становления как марево и измыслить в качестве истинного мира новый мир, потусторонний нашему. Но как только человек распознает, что этот новый мир создан

им только из психологических потребностей и что он на это не имел решительно никакого права, возникает последняя форма нигилизма, заключающая в себе неверие в метафизический мир, запрещающая себе веру в истинный мир. С этой точки зрения реальность становления признается единственной реальностью и воспрещаются всякого рода окольные пути к скрытым мирам и ложным божествам, но, с другой стороны, этот мир, отрицать который уже более не хотят, становится невыносимым...

    — Что же в сущности произошло? Сознание отсутствия всякой ценности было достигнуто, когда стало ясным, что ни понятием «цели», ни понятием «единства», ни понятием «истины» не может быть истолкован общий характер бытия. Ничего этим не достигается и не приобретается; недостает всеобъемлющего единства во множестве совершающегося: характер бытия не «истинен», — а ложен... в конце концов нет более основания убеждать себя в бытии истинного мира... Коротко говоря: категории «цели», «единства», «бытия», посредством которых мы сообщили миру ценность, снова

изъемлются нами — и мир кажется обесцененным...

 

В

Положим, мы осознали, в какой мере нельзя более истолковывать мир посредством этих трех категорий и что вслед за этим признанием мир начинает утрачивать для нас свою ценность, — в таком случае мы должны спросить себя, откуда берет начало наша вера в эти три категории: — попытаемся, нельзя ли отказать и им в нашем доверии.

Если нам удастся обесценить эти три категории, то доказанная

неприложимость их к целому перестанет быть основанием к тому, чтобы

обесценивать это целое.

 

    — Результат: вера в категории разума есть причина нигилизма, —

мы измеряли ценность мира категориями, которые относятся к чисто

вымышленному миру.

 

    — Конечный результат: все ценности, посредством которых мы

доныне сначала пытались сообщить миру ценность, а затем в виду их

неприменимости к нему обесценивали его — все эти ценности,

рассматриваемые психологически, суть результаты определенных

утилитарных перспектив, имеющих в виду поддержание и усиление идеи

человеческой власти, и только ложно проецированы нами в существо

вещей. Это все та же гиперболическая наивность человека: полагать

себя смыслом и мерой ценности вещей...

 

13

 

    Нигилизм представляет собой патологическое промежуточное

состояние ( — патологична огромность обобщения к полному

отсутствию смысла — ): в данном случае либо продуктивные силы не

имеют еще надлежащей мощи, либо декаданс еще медлит и его

вспомогательные средства еще не изобретены им.

    Предпосылка этой гипотезы: нет никакой истины; нет абсолютных

свойств вещей, нет «вещи в себе». — Это само по себе только

{9}

нигилизм и притом крайний. Он видит ценность вещей именно в том,

что этим ценностям не соответствует и не соответствовало никакой

реальности, но что они представляют лишь симптом силы на стороне

устанавливающих ценности, упрощения в целях жизни.

 

14

 

    Ценности и их изменения стоят в связи с возрастанием силы лица,

устанавливающего ценности.

    Степень неверия допускаемой «свободы духа» как мерило

возрастания силы.

    «Нигилизм» как идеал «высшего могущества» ума, избытка жизни,

частью — разрушительный, частью — иронический.

 

15

 

    Что есть верование? Как возникает оно? Всякое верование есть

признание чего-либо за истинное.

    Крайней формой нигилизма был бы тот взгляд, что всякое верование,

всякое признание чего-либо за истинное неизбежно ложно, ибо вовсе не

существует истинного мира. Следовательно — это иллюзия

перспективы, источник которой заключен в нас самих (поскольку мы

постоянно нуждаемся в более узком, сокращенном, упрощенном мире).

А затем мерилом наших сил служит то, в какой мере можем мы, не

погибая от этого, признать эту иллюзорность и эту необходимость лжи.

    Такой нигилизм как отрицание истинного мира, бытия, мог бы быть

божественным образом мысли.

 

16

 

    Если мы и «разочарованные», то не по отношению к жизни, — у нас

лишь открылись глаза на «желательности» всех видов. С насмешливой

злобой смотрим на то, что называется «идеалами»; мы презираем себя

лишь за то, что не всегда можем подавить в себе то нелегкое движение

чувств, которое называется идеализмом. Дурная привычка сильнее,

нежели гнев разочаровавшегося.

 

17

 

    В какой мера нигилизм Шопенгауэра все еще является следствием

того же идеала, который создал христианский теизм. — Степень

уверенности по отношению к высшим объектам желаний, высшим

ценностям, высшему совершенству была так велика, что философы

исходили из не a priori, как из абсолютной уверенности: «Бог» — на

вершине как данная истина. «Уподобиться Богу», «слиться с Богом» — в

продолжении тысячелетий это были самые наивные и убедительнейшие

объекты желаний ( — но то, что убеждает, тем самым еще не становится

истинным: оно только убедительно. Примечание для ослов).

    Мы разучились признавать за этим строем идеалов также и

реальность лица: мы стали атеистами. Но разве мы отреклись от самого

идеала? — Последние метафизики, по существу дела, все еще именно

в нем ищут истинную «реальность», «вещь в себе», по отношению к

которой все остальное имеет лишь кажущееся существование. Но

догматом их осталось то положение, что в виду явного

несоответствия нашего мира явлений сказанному идеалу, мир этот не

есть «истинный» — и даже в основе своей не восходит к тому

метафизическому миру, как к своей причине. Безусловно, поскольку оно

{10}

есть высшее совершенство, не может служить основой всего условного.

Шопенгауэру, который стремился доказать обратное, нужно было

мыслить эту метафизическую основу как нечто противоположное идеалу,

как «злую, слепую волю»; как таковая она могла затем стать тем

«являющимся», которое открывается в мире явлений. Но и этим путем

он еще не отрекался от абсолютности идеала, он только нашел

лазейку...

    (Канту казалась необходимой гипотеза «умопостигаемой свободы»,

чтобы снять с ens perfectum ответственность за данный характер этого

мира, одним словом, чтобы объяснить зло и грех: логика скандальная —

для философа...)

 

18

 

    Самый общий признак современной эпохи: невероятная убыль

достоинства человека в его собственных глазах. Долгое время он

вообще — средоточие и трагический герой бытия; затем он озабочен по

меньшей мере тем, чтобы установить свое родство с решающей и

ценной в себе стороной бытия; так поступают все метафизики,

желающие удержать достоинство человека верою в то, что моральные

ценности суть кардинальные ценности. Кто расстается с Богом, тот тем

крепче держится за веру в мораль.

 

19

 

    Всякая исключительно моральная система ценностей (напр.

буддийская) приводит к нигилизму: это грозит Европе! Думают обойтись

одним морализмом религиозной основы: но это неизбежный путь к

нигилизму. — В религии отсутствует необходимость смотреть на нас

самих как на творцов ценностей.

 

20

 

    Вопрос нигилизма «зачем?» ведет происхождение от нашей давней

привычки, в силу которой цель казалась установленной, данной извне,

как требование, именно неким сверхчеловеческим авторитетом. После

того, как мы уже разучились верить в этот авторитет, мы все еще по

старой привычке ищем иного авторитета, который мог бы говорить с

безусловностью и мог бы предписывать нам задачи и цели. Авторитет

совести выступает теперь на первый план (чем мораль свободнее от

богословия, тем она становится повелительнее) как возмещение утраты

личного авторитета. Или же авторитет разума. Или общественный

инстинкт (стадо). Или, наконец, «история» с неким имманентным

духом — история, имеющая цель в себе и которой можно свободно

отдаться. Мы хотели бы избегнуть необходимости воли, воления цели,

риска самим ставить себе цель, хотели бы сложить с себя

ответственность (мы приняли бы фатализм). В конце концов: счастье и,

с некоторой долей тартюфства, — счастье большинства.

    Мы говорим себе:

    1) определенная цель вовсе не нужна;

    2) предусмотреть ее невозможно.

    Как раз теперь, когда воля в высшей мере ее силы — она всего

слабее и малодушнее. Абсолютное недоверие к организующей

способности воли для целого.

{11}

21

 

    Совершенный нигилист. — Глаз нигилиста идеализирует в

сторону безобразия, творит предательство по отношению к собственным

воспоминаниям: он пренебрегает ими, дает им поникнуть, осыпаться, он

не ограждает их от той мертвенно-бледной окраски, которую бессилие

разливает на все далекое и прошедшее. И то, чего он не делает по

отношению к себе самому, не делает он и по отношению к прошлому

всего человечества: он пренебрегает им.

 

22

 

    Нигилизм. Он может иметь двоякое значение:

    А. Нигилизм как знак повышенной мощи духа: активный нигилизм.

    В. Нигилизм как падение и регресс мощи духа: пассивный нигилизм.

 

23

 

    Нигилизм — естественное состояние.

    Он может быть показателем силы: мощь духа может так возрасти, что

ныне существующие цели («убеждения», символы веры) перестанут

соответствовать ей (верование в общем именно и выражает собой

принудительность некоторых условий существования, подчинение

авторитету таких условий, при которых человеческое существо

благоденствует, растет, приобретает власть...); с другой стороны,

нигилизм — показатель недостатка силы, способности вновь творчески

поставить себе некую цель, некое «зачем», — новую веру.

    Максимума относительной силы он достигает как насилие,

направленное на разрушение: как активный нигилизм.

    Противоположностью его был бы усталый нигилизм, утративший

наступательность; его знаменитейшая форма — буддизм как

пассивный нигилизм, как знамение слабости: сила духа может быть так

утомлена, истощена, что все дотоле существовавшие цели и ценности

более не соответствуют ей и уже не вызывают веры к себе, — что синтез

целей (на котором покоится всякая мощная культура) распадается и

отдельные ценности восстают одна на другую (разложение), что только

все утешающее, исцеляющее, успокаивающее, заглушающее

выступает на передний план под разнообразными масками: религиозной

или моральной, или политической, или эстетической и т.д.

 

24

 

    Нигилизм есть вера не только размышления над «тщетностью» и не

только вера в то, что все достойно гибели: он сам помогает делу, сам

губит. Это, пожалуй, и не логично, но нигилист не верит в

необходимость быть логичным... Это — состояние сильных умов и

волей: таковым же невозможно остановиться на «нет», как на

отвлеченном приговоре, — «нет» как деяние вытекает из их природы.

То, что приговором объявляется не имеющим права на существование,

вслед затем действием приводится к несуществованию.

 

25

 

    К генезису нигилиста: — Лишь поздно является мужество признать

то, что, собственно говоря, уже знаешь. Только недавно признался я

себе в том, что я до сих пор был в корне нигилистом: та энергия и

беззаботность, с которой я успешно продвигался в своем нигилизме,

{12}

заслоняли передо мной этот основной факт. Когда идешь к какой-нибудь

цели, то кажется невозможным, чтобы бесцельность как таковая была

твоим основным догматом.

 

26

 

    Пессимизм людей энергии: «Зачем?», являющееся после страшной

борьбы, даже победы. Есть нечто в тысячу раз более важное, чем

вопрос о том, хорошо ли нам или плохо — таков основной инстинкт всех

сильных натур — а отсюда и отношение к вопросу о том, хорошо ли или

плохо другим. Одним словом, возможна некая цель, ради которой без

колебания приносят человеческие жертвы, идут на все опасности, берут

на себя все дурное, даже худшее: великая страсть.

 

 

 

2. Дальнейшие причины нигилизма

 

27

 

    Причины нигилизма:

    1) Нет высшего вида человека, т.е. того, неисчерпаемая

плодотворность и мощь которого поддерживала бы в человечестве веру

в человека. (Достаточно припомнить, чем мы обязаны Наполеону: почти

всеми высшими надеждами этого столетия).

    2) Низший вид («стадо», «масса», «общество») разучился скромности

и раздувает свои потребности до размеров космических и

метафизических ценностей. Этим вся жизнь вульгаризируется:

поскольку властвует именно масса, она тиранизирует исключения, так

что эти последние теряют веру в себя и становятся нигилистами.

    Все попытки измыслить более высокие типы потерпели неудачу

(«романтика»; художник, философ; против попытки Карлейля придать им

высшие моральные ценности).

    Противоборство высшим типам как результат.

    Падение и ненадежность всех высших типов. Борьба против гения

(«народная поэзия» и т.д.). Сострадание к низшим и страждущим как

масштаб величия души.

    Нет философа, толкователя дела, не только излагателя его в другой

форме.

 

28

 

    Неполный нигилизм, его формы: мы живем среди них.

    Попытки избегнуть нигилизма, не переоценивая бывших до сего

времени в ходу ценностей; они приводят к обратному результату,

обостряют проблему.

 

29

 

    Способы одурманивать себя. — В глубине сердца не знать, где

исход? Пустота. Попытка преодолеть это состояние опьянением:

опьянение как музыка, опьянение как жестокость в трагическом

самоуслаждении гибелью благороднейшего, опьянение как слепое и

мечтательное увлечение отдельными личностями и эпохами (как

ненависть и т.д.) — попытка работать, не задумываясь, как орудие

науки; уметь находить себе ряд маленьких наслаждений, между прочим

и в деле познания (скромность по отношению к самому себе); отказ от

{13}

обобщений, относящихся к самому себе, возвышающийся до

некоторого пафоса; мистика, сладострастное наслаждение вечной

пустотой; искусство «ради него самого» («le fait»), «чистое познание» как

наркотики против отвращения к самому себе; кое-какая постоянная

работа, какой-нибудь маленький глупый фанатизм; все средства

вперемешку, болезнь, вызванная общей неумеренностью (распутство

убивает удовольствие).

    1) Слабость воли как результат.

    2) Крайняя гордость и унижение от сознания своих мелких слабостей,

ощущаемые благодаря контрасту.

 

30

 

    Близится время, когда нам придется расплатиться за то, что целых

два тысячелетия мы были христианами: мы потеряли устойчивость,

которая давала нам возможность жить, — мы некоторое время не в

силах сообразить, куда нам направиться. Мы стремглав бросаемся в

самые противоположные оценки, с той степенью энергии, какую всегда

возбуждала в человеке такая крайняя переоценка человека.

    Теперь все насквозь лживо, все — «слово», все спутано — или слабо,

чрезмерно:

    а) делается попытка некоторого рода земного решения вопроса, но в

том же смысле, — в смысле конечного торжества истины, любви,

справедливости (социализм: «равенство личности»);

    b) равным образом делается попытка удержать моральный идеал (с

предоставлением первого места неэгоистическому, самоотречению,

отказу от воли);

    c) делается даже попытка удержать «потустороннее», хотя бы только

как антилогический Х, но оно немедленно же истолковывается так, чтобы

из него могло быть извлечено некоторого рода метафизическое утешение

в старом стиле;

    d) пытаются вывести из совершающегося наличность божественного

водительства в старом стиле, награждающего, карающего,

воспитывающего, ведущего к лучшему порядку вещей;

    e) как и прежде верят в добро и зло: так что победа добра и

уничтожение зла воспринимается как задача ( — это характерно для

англичан: типичный случай — плоский ум Джона Стюарта Милля);

    f) презрение к «естественности», к вожделению, к ego; попытка понять

даже высшую духовность и искусство как следствие отречения от своей

личности и как desin teressement;

    g) церкви предоставляется право все еще вторгаться во все

существенные переживания и главные моменты в жизни отдельного

лица, чтобы дать им освящение, высший смысл: мы все еще имеем

«христианское государство», «христианский брак».

 

31

 

    Бывали более мыслящие и более растворенные мыслью времена,

чем наше: как, например, то время, когда выступил Будда; тогда сам

народ, после столетий старых споров между сектами, в конце концов

столь же заблудился в ущельях философских мнений и учений, как

некогда европейские народа в тонкостях религиозной догмы.

«Литература» и пресса всего менее могут соблазнить нас быть высокого

мнения о «духе» нашего времени: миллионы спиритов и христианство с

гимнастическими упражнениями, ужасающими по своему безобразию,

характерному для всех английских изобретений, дают нам лучшие точки

зрения.

{14}

    Европейский пессимизм еще только при своем начале —

свидетельство против него самого: — в нем еще нет той необычайной,

исполненной тоски и стремления неподвижности взора, отражающего

Ничто, которую он имел когда-то в Индии; в нем еще слишком много

«деланного», а не «соделавшегося», слишком много пессимизма

ученых и поэтов; мне кажется, что добрая часть в нем придумана и

присочинена; «создана», но не есть «первооснова».

 

32

 

    Критика бывшего до сих пор пессимизма. Отклонение

эвдемонологических точек зрения как окончательного сведения к

вопросу: какой это имеет смысл? — Редукция омрачения.

    Наш пессимизм: мир не имеет всей той ценности, которую мы в нем

полагали, — сама наша вера так повысила наши стремления к

познанию, что мы не можем теперь не высказать этого. Прежде всего он

является таким образом менее ценным: таким мы ощущаем его

ближайшим образом, — только в этом смысле мы пессимисты, то есть

поскольку мы твердо решили без всяких изворотов признаться себе в

этой переоценке и перестать на старый лад успокаивать себя разными

песнями и лгать себе всякую всячину.

    Именно этим путем мы обретаем тот пафос, который влечет нас на

поиски новых ценностей. In summa: мир имеет, быть может,

несравненно большую ценность, чем мы полагали — мы должны

убедиться в наивности наших идеалов и открыть, что мы, быть может, в

сознании, что даем миру наивысшее истолкование, не придали нашему

человеческому существованию даже и умеренно соответствующей ему

ценности.

    Что было обожествлено? — Инстинкты ценности, господствовавшие в

общине (то, что делало возможным ее дальнейшее существование).

    Что было оклеветано? — То, что обособляло высших людей от

низших, стремления, разверзающие пропасти.

 

33

 

    Причины появления пессимизма:

    1) то, что самые могущественные и чреватые будущим инстинкты

жизни до сих пор были оклеветаны, вследствие чего над жизнью

нависло проклятие;

    2) то, что возрастающая храбрость и все более смелое недоверие

человека постигают неотделимость этих инстинктов от жизни и

становятся лицом к лицу с жизнью;

    3) то, что процветают только посредственности, вовсе не сознающие

этого конфликта, что более одаренные, напротив, вырождаются, и как

продукт вырождения восстанавливают против себя, — что, с другой

стороны, посредственность, выставляя себя как цель и смысл жизни,

вызывает негодование ( — что никто не может больше ответить на

вопрос: «зачем?»);

    4) то, что измельчание, чувствительность к страданию, беспокойство,

торопливость, суета постоянно возрастают, что представление себе

всей этой сутолоки, так называемой "Цивилизации", становится все

легче, что единичные личности перед лицом этой ужасающей машины

приходят в уныние и покоряются.

 

34

 

    Современный пессимизм есть выражение современного мира, — не

мира и бытия вообще.

{15}

35

 

    «Преобладание страдания над удовольствием» или обратное

(гедонизм): оба эти учения уже сами по себе указуют путь к нигилизму...

    Ибо здесь в обоих случаях не предполагается какого-либо иного

последнего смысла, кроме явления удовольствия или неудовольствия.

    Но так говорит порода людей, уже не решающаяся более утверждать

некую волю, намерение или смысл, — для всякого более здорового

рода людей вся ценность жизни не определяется одною лишь мерою

этих второстепенных явлений. Возможен был бы перевес страдания — и

несмотря на это — могучая воля, утверждение жизни, потребность в

этом перевесе.

    «Не стоит жить»; «покорность»; «какую цель имеют эти слезы?» — вот

бессильный и сентиментальный образ мышления. «Un monstre gai vaut

mieux gu'un sentimental ennuyeux».

 

36

 

    Нигилист-философ убежден, что все совершающееся —

бессмысленно и напрасно; между тем не должно быть бессмысленному

и напрасному бытию. Но откуда это «не должно»? Откуда берется этот

«смысл», эта мера? — В сущности нигилист полагает, что лицезрение

такого бесполезного, бесплодного бытия должно приводить философа в

состояние неудовлетворенности, вызывать в нем чувство душевной

пустоты и отчаяния. Такой вывод противоречит нашей утонченнейшей

чувствительности, как философов. Это сводится в конце концов к

следующей нелепой оценке: характер бытия должен доставлять

удовольствие философу, раз это бытие желает быть таковым по праву...

    Однако легко понять, что в пределах совершающегося удовольствие

и неудовольствие могут иметь лишь смысл средств, — не говоря уже о

том, что неизвестно еще, можем ли мы вообще усматривать «смысл»,

«цель», и не остается ли для нас неразрешимым вопрос о «бессмыслии»

и о противоположности ему.

 

37

 

    Развитие пессимизма в нигилизм. — Извращение ценностей.

Схоластика ценностей. Отрешенные, идеалистические ценности вместо

того, чтобы господствовать над действиями и руководить ими,

обращаются с осуждением против действия.

    Противопоставления, занявшие место естественных ступеней и

рангов. Ненависть к иерархизму. Противопоставления соответствуют

эпохе господства черни, ибо они общедоступней.

    Отвергнутый мир противопоставляется искусственно воздвигнутому

«истинному, ценному». — Наконец, делается открытие, из какого

материала был построен «истинный мир»: и нам остается один только

«отвергнутый» мир, и это высшее разочарование ставится ему в счет

его негодности.

    Таким образом, налицо нигилизм: остались одни осуждающие оценки

и ничего больше.

    Из этого вытекает проблема силы и слабости:

    1) слабые гибнут от этого;

    2) более сильные уничтожают то, что еще оставалось целым;

    3) сильнейшие преодолевают осуждающие оценки.

    Все это вместе взятое и составляет трагическую эпоху.

 

 

{16}

3. Нигилистическое движение как выражение

декаданса

 

38

 

    В последнее время много злоупотребляли случайным и во всех

отношениях неподходящим словом: везде говорят о «пессимизме», идет

борьба вокруг вопроса, на который должны найтись ответы, кто прав —

пессимизм или оптимизм.

    Не было понято то, что, казалось, лежало как на ладони, а именно: что

пессимизм не проблема, а симптом, — что это название следует

заменить «нигилизмом», — что вопрос о том, что лучше, — бытие или

небытие, сам по себе уже болезнь, признак падения, идиосинкразия.

    Нигилистическое движение есть лишь выражение физиологического

декаданса.

 

39

 

    Следует понять. Что всякого рода упадок и заболевание

непрестанно принимали участие в работе создания общих оценок; что в

получивших господство оценках декаданс достиг даже некоторого

перевеса; что нам приходится бороться не только против реальных

последствий всяческого современного ужаса вырождения, но что и весь

дотоле проявившийся декаданс еще не сыграл своей роли, то есть

продолжает жить. Подобное общее отклонение человечества от своих

коренных инстинктов, подобный общий декаданс в деле установления

ценностей есть вопрос par excellence, основная загадка, которую задает

философу животное — «человек».

 

40

 

    Понятие «декаданса». Отпадение отдельных частей, упадок,

отброс — сами по себе еще не заслуживают осуждения: это

необходимое следствие жизни, жизненного роста. Появление декаданса

так же необходимо, как любое восхождение и поступательное движение

в жизни: не в нашей власти устранить его. Разум хочет, напротив —

чтобы за ним было признано его право.

    Позор для всех социалистических систематиков, что они думают,

будто возможны условия и общественные группировки, при которых не

будут больше расти пороки, болезни, преступления, проституция,

нужда... Но ведь это значит осудить жизнь... Не в воле общества

оставаться молодым. И даже в полном своем расцвете оно выделяет

всякую нечистоту и отбросы. Чем решительнее и отважнее действует

общество, тем богаче оно неудачами и неудачниками, тем ближе оно к

своему падению... От старости не спасешься учреждениями. И от

болезни также. И от порока.

 

41

 

    Основной взгляд на существо декаданса: то, в чем доныне видели

его причины, представляет его следствия.

    Это изменяет всю перспективу моральной проблемы.

    Вся этическая борьба против порока, роскоши, преступлений, даже

против болезни, представляется наивностью, оказывается излишней: —

нет «исправления» (против раскаяния).

    Сам декаданс не есть что-то, с чем нужно бороться: он абсолютно

необходим и присущ всякому народу и всякой эпохе. С чем нужно

всеми силами бороться — это с занесением заразы в здоровые части

организма.

{17}

    Делается ли это? Делается как раз противоположное. Гуманность об

этом только и заботится.

    — В каком отношении к этому основному биологическому вопросу

стоят нынешние высшие ценности? Философия, религия, искусство и

т.д.

    (Средства лечения: напр., милитаризм, начиная с Наполеона,

который в цивилизации видел своего естественного врага.)

 

42

 

    Те, что доныне считалось причиною вырождения, есть следствие его.

    Но так же и то, что почиталось лекарством от вырождения, — только

паллиатив против некоторых действий его: излечившиеся суть только

особый тип выродившихся.

    Следствия декаданса: порок — порочность; болезнь —

болезненность; преступление — преступность; целибат — бесплодие;

истерия — ослабление воли; алкоголизм; пессимизм; анархизм;

распутство (также и духовное); клеветники; люди, роющие подкопы;

сомневающиеся во всем; разрушители.

 

43

 

    К понятию «декаданса».

    1) Скепсис есть одно из следствий декаданса; также и распутство

мысли.

    2) Порча нравов есть следствие декаданса (слабость воли,

потребность сильных возбудительных средств...).

    3) Методы лечения, психологическое и моральное, не меняют хода

декаданса, не задерживают его: действие их физиологически сводится

к нулю: сознание величайшей ничтожности этих мнимых «реактивов»;

они суть формы наркоза против некоторых роковых явлений —

следствий; они не изгоняют тлетворный элемент; часто они являются

героическими попытками свести к нулю декадента, довести до

minimum'a приносимый вред.

    4) Нигилизм не есть причина, а лишь логика декаданса.

    5) «Хороший» и «дурной» суть только два типа декаданса: они

неразрывны во всех основных феноменах.

    6) Социальный вопрос есть следствие декаданса.

    7) Болезни, и прежде всего болезни нервов и головы, суть показатели

того, что отсутствует сила самосохранения, свойственная сильной

натуре; за это говорит и крайняя возбудимость, вследствие которой

удовольствие и неудовольствие становится первенствующей

проблемою.

 

44

 

    Наиболее распространенные типы декаданса:

    1) веря, что берут лекарства, избирают то, что ускоряет процесс

истощения — сюда относится христианство (чтобы назвать самый

примечательный случай ошибки инстинкта): сюда же относится и

«прогресс»; —

    2) утрачивается сила сопротивления раздражениям, — случай

определяет собою все; переживания огрубляются, преувеличиваются до

«чудовищных размеров»..., «обезличивание», разложение воли — сюда

относится целый род морали, — альтруистическая мораль, та, которая

толкует о сострадании; наиболее существенное в ней — слабость

личности, вследствие чего эта личность созвучна и подобно чрезмерно

натянутой струне дрожит непрерывно... крайняя возбудимость...

{18}

    3) смешиваются причина и следствие: в декадансе не видят

физиологического феномена, и в его следствиях усматривают истинную

причину плохого самочувствия; — сюда относится вся религиозная

мораль...

    4) жаждут такого состояния, в котором нет больше страдания: жизнь

фактически воспринимается как причина всякого зла, —

бессознательные состояния (сон, потеря сознания) оцениваются

несравненно выше сознательных; отсюда некоторая методика...

 

45

 

    К гигиене «слабых». — Все, что делается в состоянии слабости,

терпит неудачу. Мораль: ничего не делать. Но в том-то и беда, что

именно сила отложить всякое делание, не реагировать, под влиянием

слабости пришла в наиболее болезненное стояние; что мы всего скорее,

всего слепее реагируем именно тогда, когда совсем не следовало бы

реагировать...

    Сила какой-либо натуры сказывается в задерживании реакции, в

некоторой отсрочке ее; известного рода также свойственна такой натуре,

как слабости — связанность противодействия, внезапность,

незадерживаемость «действия».... Воля слаба: и рецепт, как охранить

себя от глупостей, был бы — иметь сильную волю и ничего не делать —

contradictio. Тут — известное саморазрушение, инстинкт сохранения

скомпрометирован... Слабый вредит сам себе... Это — тип декаданса.

    Действительно мы встречаем огромное размышление над

практическими приемами усвоения бесстрастия. Инстинкт в данном

случае на верном пути, поскольку ничего не делать полезнее, чем

делать что попало...

    Вся практика орденов, отшельников, философов, факиров внушена

той правильной оценкой, что известный род людей приносит себе,

пожалуй, больше всего пользы, когда ставит себе возможно больше

препятствий к действию.

    Облегчающие меры: абсолютное послушание, машинальная

деятельность, разобщение с людьми и вещами, вызывающими к

немедленной решимости к действию.

 

46

 

    Слабость воли: тут сравнение, которое может ввести в

заблуждение. Ибо нет никакой воли, и, следовательно, нет ни сильной,

ни слабой воли. Множественность и разорванность инстинктов,

недостаток объединяющей их системы проявляется как «слабая воля»;

координация же их под властью одного из них действует как «сильная

воля»; в первом случае — колебание и недостаток устойчивости; во

втором — ясность и определенность направления.

 

47

 

    Наследственна не болезнь, а болезненность; бессилие в

сопротивлении опасным и вредным нашествиям и т.д.; надломленная

сила противодействия; выражаясь морально: покорность и смирение

перед врагом.

    Я спрашивал себя, нельзя ли сравнить все эти высшие ценности

бывшей доныне в ходу философии, морали и религии с ценностями

ослабших, душевнобольных и неврастеников: они являют, хотя и в более

слабой степени, то же зло...

{19}

    Ценность всех болезненных состояний заключается в том, что они

показывают как бы в увеличительное стекло известные нормальные, но в

нормальном виде плохо различимые состояния.

    Здоровье и болезнь не разнятся одно от другого по существу, как

думают древние врачи и теперь еще некоторые современные

практиканты. Не следует делать из них различные принципы и сущности,

которые ссорились бы из-за живого организма и делали бы его местом

своей борьбы. Это глупость и пустая болтовня, ни к чему не пригодные.

Фактически между этими двумя родами существования есть только

различие в степени: преувеличения, диспропорция, дисгармония в

соотношениях нормальных феноменов и представляют болезненное

состояние (Клод-Бернар).

    Поскольку «зло» может быть рассматриваемо как преувеличение,

дисгармония, диспропорция, постольку «добро» может быть

предохраняющей диетой против опасности впасть в преувеличение,

дисгармонию и нарушение пропорций.

    Наследственная слабость как господствующее чувство: причина

высших ценностей.

    NB. Слабости желают: почему? В большинстве случаев потому, что

слабы в силу необходимости.

    — Ослабление как задача: ослабление желаний, ощущений радости и

неудовольствия, воли к власти, к чувству гордости, к желанию иметь и

иметь как можно больше; ослабление как смирение; ослабление как

вера; ослабление как отвращение и стыд перед всем естественным; как

отрицание жизни, как болезнь и обычная слабость... ослабление как

отказ от мести, от сопротивления, от вражды и гнева.

    Неверный прием в лечении: стремятся победить слабость не

посредством systeme fortifiant, но посредством какого-то оправдывания и

морализирования: т.е. какого-то толкования...

    Смешение двух совершенно разных состояний: напр., спокойствия

силы, которое в сущности есть воздержание от реакций (тип богов,

которых ничто не трогает), и спокойствие истощения, — тупость,

доходящая до анестезии. Все философско-аскетические приемы

стремятся ко второму, но подразумевают в сущности первое, ибо они

приписывают достигнутому состоянию такие свойства, как если бы было

достигнуто божественное состояние.

 

48

 

    Опаснейшее недоразумение. Существует понятие, которое, по

видимому, не допускает смешения, двоякого толкования: это

истощение. Оно может быть наследственно, и в том, и в другом случае

оно меняет аспект вещей, ценность вещей...

    В противоположность тому, кто из обилия, которое он являет собою и

сам ощущает, помимо воли своей отдается вещам, и видит их полнее,

могущественнее, чреватее будущим, — тому, кто во всяком случае

может дарить, — истощенный умаляет, загрязняет все, что он видит, —

он роняет ценность: он вреден...

    Относительно этого, кажется, не может быть ошибки; между тем в

истории мы видим тот ужасающий факт, что истощенных всегда

смешивали с преисполненными жизнью, а преисполненных жизнью — с

вреднейшими.

    Оскудевший жизнью, слабый, еще более обедняет жизнь: богатый

жизнью, сильный, обогащает ее. Первый является паразитом ее, второй

— одаряет ее... Как же тут возможно смешение?..

    Когда истощенный выступал с видом высшей активности и энергии (в

моменты, когда вырождение вызывало эксцесс духовного или нервного

{20}

раздражения), тогда его смешивали с богатым... Он возбуждал страх...

Культ слабоумного совпадает всегда с культом богатого жизнью,

могучего. Фанатик, одержимый, религиозный эпилептик, все

эксцентричные воспринимались как высшие типы могущества, как

боговдохновенные.

    Такого рода сила, которая возбуждает страх, почиталась по

преимуществу божественной: здесь был источник авторитета, ее

истолковывали как мудрость, в ней видели, искали мудрость... Из этого

развилась, почти везде, воля к «обожествлению», т.е. к типичному

вырождению духа, тела и нервов: попытка найти путь к высшему виду

бытия. Довести себя до болезни — это значило стать сильнее,

сверхчеловечнее, ужаснее, мудрее. Воображали себя, благодаря этому,

настолько богатыми мощью, чтобы отдавать часть ее. Повсюду, где

люди боготворили, они искали кого-нибудь, кто мог бы отдавать.

    В этом случае источником заблуждения является хорошо известное

состояние опьянения. Это последнее в высшей степени увеличивает

чувство мощи, а следовательно, рассуждая наивно, и самую мощь. На

высшей ступени власти должен был стоять самый опьяненный, экстатик

(есть две исходных точки опьянения: необычайная полнота жизни и

состояние болезненного питания мозга).

 

49

 

    Приобретенное, а не унаследованное истощение:

    1) недостаточность питания, часто от неведения в этом вопросе,

напр. у ученых;

    2) преждевременное эротическое развитие: по преимуществу, бич

французской молодежи, особенно парижан, вступающих из лицеев в

жизнь уже развращенными и загрязненными и уже не могущих

вырваться из цепи позорных склонностей, жалких и презренных в

собственных своих глазах — невольников галеры при всей их

утонченности ( — впрочем, в большинстве случаев это уже симптом

расового и фамильного декаданса, как всякая гипертрофированная

чувствительность; сюда же следует отнести заразу, исходящую из

среды; слепое подчинение влиянию среды также относится к

декадансу);

    3) алкоголизм, не как инстинкт, а как привычка, тупое подражание,

трусливое или тщеславное приспособление к царящему режиму: —

Какое благодеяние — еврей среди немцев! О, сколько тупости, о, эти

льняные головы, эти голубые глаза; отсутствие esprit в лице, словах,

манерах, это ленивое потягивание, эта немецкая потребность в отдыхе,

происходящая не от переутомления в работе, а от отвратительной

возбужденности и перевозбужденности алкоголем...

 

50

 

    Теория истощения. Порок, душевные больные (ср. артистов...),

преступники, анархисты — все это не угнетенные классы, но отбросы

всех классов бывшего до сих пор общества...

    Усмотрев, что все наши сословия и состояния проникнуты этими

элементами, мы поняли, что современное общество — не «общество»,

не «тело», но больной конгломерат чандалы — общество, утратившее

силу извергать из себя вредные ему элементы.

    Насколько от совместной жизни в течение долгих столетий

болезненность проникает все глубже:

    современная добродетель

    современная духовность        как формы болезни

    наша наука

{21}

51

 

    Состояние испорченности. Понять взаимную связь всех форм

испорченности; к при этом не забыть христианской испорченности

(Паскаль как тип); равным образом социалистически-коммунистической

испорченности (она следствие христианской; с естественнонаучной точки

зрения высшая концепция общества у социалистов представляется

низшей в иерархии обществ); испорченность «потусторонности», как

будто кроме действительного мира, мира становления, есть еще мир

сущего.

    Здесь не должно быть никакого соглашения: здесь надо вычищать,

уничтожать, вести войну — нужно еще поизвлечь отовсюду христиански-

нигилистический масштаб оценки и бороться с ним под всякой маской;

так например: из теперешней социологии, из теперешней музыки, из

теперешнего пессимизма (все формы христианского идеала ценности).

    Либо то, либо другое истинно; быть истинным значит в данном

случае способствовать повышению типа «человек».

    Священники, пастыри душ как негодные, недостойные формы

существования. Все воспитание до сих пор беспомощно, неустойчиво,

лишено надлежащей опоры и веса, носит на себе следы противоречия

ценностей.

 

52

 

    Не природа безнравственна, когда она без сострадания относится к

дегенератам: наоборот, рост физиологического и морального зла в

человеческом роде есть следствие болезненной и

противоестественной морали. Чувствительность большинства людей

болезненна и неестественна.

    От чего зависит, что человечество испорчено в моральном и

физиологическом отношении? — Тело гибнет, когда поражен какой-либо

орган. Право альтруизма нельзя сводить на физиологию; столь же мало

можно это делать и по отношению к праву на помощь, на одинаковую

участь: это все премии для дегенератов и убогих.

    Нет солидарности в обществе, где имеются неплодотворные,

непродуктивные и разрушительные элементы, которые к тому же дадут

еще более выродившееся, чем они сами, потомство.

 

53

 

    Существует глубокое и совершенно неосознанное влияние декаданса

даже на идеалы науки: вся наша социология служит доказательством

этого положения. Ей можно поставить в упрек, что она знакома по опыту

только с формой упадочного общества и неизбежно осуждена принимать

свои собственные упадочные инстинкты за норму социологического

суждения.

    Клонящаяся к упадку жизнь современной Европы формулирует в них

свои собственные идеалы: и все они разительно похожи на идеалы

старых, отживших рас.

    Поэтому стадный инстинкт, завоевавший теперь верховенство,

представляет нечто в корне отличное от инстинкта аристократического

общества: от ценности единиц зависит то или другое значение суммы...

Вся наша социология не знает другого инстинкта, кроме инстинкта стада,

т.е. суммированных нулей, где каждый нуль имеет «одинаковые права»,

где считается добродетелью быть нулем...

    Оценка, с которой в настоящее время подходят к различным формам

общества, во всех отношениях сходна с той, по которой миру придается

{22}

большая ценность, чем войне, но это суждение антибиологично, оно

само порождение декаданса жизни... Жизнь есть результат войны,

само общество средство для войны... Господин Герберт Спенсер как

биолог, декадент, таковым же он является и как моралист (он видит в

победе альтруизма нечто желательное!!!).

 

54

 

    Мне посчастливилось после целых тысячелетий заблуждений и

путаницы снова найти дорогу, ведущую к некоторому «да» и к

некоторому «нет».

    Я учу говорить «нет» всему, что ослабляет, что истощает...

    Я учу говорить «да» всему, что усиливает, что накопляет силы, что

оправдывает чувство силы.

    До сих пор никто не учил ни тому, ни другому: учили добродетели,

самоотречению, состраданию, учили даже отрицанию жизни. Все это

суть ценности истощенных.

    Долгое размышление над физиологией истощения обратило меня к

вопросу о том, насколько суждения истощенных проникли в мир общих

ценностей.

    Достигнутый мною результат был до невероятности неожиданным —

даже для меня, успевшего освоиться уже не с одним чуждым миром: я

открыл, что все высшие ценности, все, господствующие над

человечеством — могут быть сведены к оценкам истощенных.

    Из-под священных имен извлек я разрушительные тенденции: Богом

назвали то, что ослабляет, учит слабости, заражает слабостью... я

открыл, что «хороший человек» есть форма самоутверждения

декаданса.

    Ту добродетель, о которой еще Шопенгауэр учил как о высшей,

единственной и истинной и основной добродетели, — именно ее, это

сострадание, признал я более опасною, нежели любой порок.

Решительно идти наперекор родовому подбору и очищению вида от

элементов упадка — вот что доныне считалось добродетелью par

excellence...

    Следует чтить рок, говорящий слабому: «погибни!..»

    Богом назвали противление року, порчу и разложение человечества...

Не должно произносить всуе имя Божие...

    Раса испорчена не пороками своими, а неведением; она испорчена,

потому что она истощение восприняла не как истощение: ошибки в

физиологии суть, причина всех зол.

    Добродетель есть наше великое недоразумение.

    Проблема: как истощенные достигли того, чтоб стать законодателями

ценностей. Или иначе: как достигли власти те, которые последние? Как

инстинкт зверя-человека стал вверх ногами?

 

 

 

4. Кризис: нигилизм и идея «возвращения»

 

55

 

    Крайние позиции сменяются не более умеренными, а опять же

крайними, но обратными. Поэтому вера в абсолютную имморальность

природы, в бесцельность и в бессмысленность — психологически

необходимый эффект, наступающий, когда утрачивается вера в Бога и

нравственные основы миропорядка. Нигилизм возникает не потому, что

отвращение к жизни теперь сильнее, чем было раньше, но потому, что

{23}

вообще является сомнение в том, чтобы зло или даже жизнь могли

иметь какой-либо «смысл». Одна интерпретация погибла: но так как она

считалась единственной интерпретацией, то нам и кажется ныне, будто

нет никакого смысла в жизни вообще, будто все напрасно.

    Однако остается еще доказать, что это «напрасно» определяет

характер вашего нынешнего нигилизма. Недоверие к нашей прежней

оценке ценностей вырастает до вопроса: «не служат ли все «ценности»

приманкой, затягивающей комедию, но ни в каком случае не

приводящей ее к какому-либо разрешению?» Длительность

существования, при наличности этого «напрасно», без цели и без

смысла, — вот наиболее парализующая мысль, особенно тогда, когда

человек понимает, что над ним издеваются и все же не имеет силы

оградить себя от этого.

    Продумаем эту мысль в самой страшной ее форме: жизнь, как она

есть, — без смысла, без цели, но возвращающаяся неизбежно, без

заключительного «ничто»: «вечный возврат».

    Эта самая крайняя форма нигилизма: «ничто» («бессмысленное») —

вечно.

    Европейская форма буддизма: энергия знания н силы принуждает к

такой вере. Это самая научная из всех возможных гипотез. Мы отрицаем

конечные цели: если бы существование имело такую цель, —она должна

была бы быть уже достигнута.

    Становится понятным, что здесь налицо стремление создать

противоположение пантеизму, ибо: «все совершенно, божественно,

вечно» также навязывает веру в «вечный возврат». Вопрос в том:

стало ли невозможным вместе с моралью и это пантеистическое «да»,

обращенное ко всем вещам? В сущности ведь преодолен только

моральный Бог. Есть ли смысл представлять себе бога «по ту сторону

добра и зла»? Возможен ли пантеизм в таком смысле? Можно ли,

изгнав из процесса представление цели, несмотря на это, все же

говорить «да» процессу? — Это было бы так только в том случае, если

бы в пределах самого процесса, в каждое мгновение его, что-нибудь

достигалось — и всякий раз одно и то же. Спиноза достиг такой

утверждающей точки зрения, поскольку каждое мгновение имеет свою

логическую необходимость: и он, с заложенным в основе его существа

логическим инстинктом, торжественно приветствовал такой

миропорядок.

    Но его случай — только частный случай. Всякая коренная

особенность, лежащая в основе всего совершающегося и

проявляющаяся во всем совершающемся, должна была бы побудить

человека, осознавшего его как свою собственную особенность,

торжественно благословить каждый миг мирового существования. Тогда

все дело заключалось бы в том, чтобы радостно признать в себе самом

благой и ценной эту свою особенность.

    Мораль предохраняла от отчаяния и прыжка в «ничто» жизнь людей и

сословий, притесняемых и угнетаемых именно людьми; ибо бессилие

перед людьми, а не перед природой, вызывает наиболее отчаянное

озлобление к жизни. Мораль относилась к властителям, насильникам,

вообще к «господам», как к врагам, против которых должно защитить

обыкновенного человека, т.е. прежде всего поднять в нем мужество и

силу. Мораль, следовательно, учила глубже всего ненавидеть и

презирать то, что составляет характернейшую особенность властителей:

их волю к власти. Эту мораль отменить, отвергнуть, разложить —

значило бы в обратном смысле ценить и воспринимать этот столь

ненавидимый инстинкт. Если бы страдающий, угнетенный человек

потерял веру в свое право презирать волю к власти, он вступил бы в

полосу самого безнадежного отчаяния. Но это было бы только в том

{24}

случае, если бы эта черта лежала в самом существе жизни, если бы

выяснилось, что даже под личиной воли к морали скрывается только

«воля к власти», что сама его ненависть и презрение тоже особая

«мощь-воля». Угнетенный понял бы, что он стоит на одной почве со

своим угнетателем и что перед ним у него нет никакого преимущества,

никаких прав на высшее низложение.

    Скорее наоборот! Жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени

власти, если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти.

Мораль ограждала неудачников, обездоленных от нигилизма,

приписывая каждому бесконечную ценность, метафизическую ценность,

и указуя место в порядке, не совпадающем ни с мирской властью, ни с

иерархией рангов, она учила подчинению, смирению и т.д. Если

предположить, что вера в эту мораль погибнет, то неудачники утратят

свое утешение и погибнут.

    Гибель принимает здесь форму самообречения на гибель, в виде

инстинктивного подбора всего того, что должно губить. Вот симптомы

этого саморазрушения неудачников: самовивисекция, отравление,

опьянение, романтика — и прежде всего — инстинктивное побуждение к

поступкам, вызывающим смертельную вражду со стороны имеющих

власть (как бы воспитание себе самому палачей), воля к разрушению как

воля еще более глубоко заложенного инстинкта, инстинкта

саморазрушения, устремления в «ничто».

    Нигилизм как симптом того, что неудачникам нет больше утешения,

что они уничтожают, чтобы быть уничтоженными, что они, оторвавшись

от морали, не имеют больше оснований «покоряться своей судьбе», что

они становятся на почву противоположного принципа и со своей стороны

также хотят власти, принуждая властвующих быть их палачами. Это и

есть европейская форма буддизма, осуществление «нет» после того,

как всякое существование потеряло свой «смысл».

    «Нужда» между тем не возросла: наоборот «Бог, мораль, смирение»

служили средствами исцеления в самые страшные и бедственные

времена: активный нигилизм выступает при сравнительно более

благоприятно сложившихся условиях. Уже самое преодоление морали

предполагает довольно высокий уровень духовной культуры; а она, в

Свою очередь, предполагает относительное благополучие. Известная

духовная усталость, путем продолжительной борьбы философских

мнений, доведенная до безнадежнейшего скептицизма по отношению к

философии, указывает также отнюдь не на низкий уровень этих

нигилистов. Стоит только вспомнить о той обстановке, в которой

выступил Будда. Учение о вечном возвращении должно было бы иметь

некоторые научные предпосылки (подобно тому, как их имело учение

Будды, — напр., понятие причинности и т.д.).

    Что же означает теперь: «неудачник»? Прежде всего

физиологическую неудачу, а уже не политическую. Самый нездоровый

род людей в Европе (во всех сословиях) — почва для этого нигилизма:

они воспримут веру в вечное возвращение как проклятие; и

пораженный этим проклятием человек не остановится ни перед какими

действиями: не пассивно сгинуть, но довести до гибели все, что в такой

степени бессмысленно и бесцельно, — хотя в сущности это только род

судороги, слепого бешенства, при сознании, что все уже било от

вечности, все — вплоть до этой самой минуты нигилизма и страсти

разрушения. Ценность такого кризиса в том, что он очищает, что он

сводит вместе родственные элементы, которые взаимно губят друг

друга, в том, что он людям противоположного образа мыслей указывает

на общие задачи; обнаруживая и среди них более слабых и менее

уверенных, он этим создает особую иерархию сил с точки зрения

здоровья: признавая повелевающих — повелевающими,

{25}

подчиняющихся — подчиняющимися, конечно оставляя в стороне все

существующие общественные группировки.

    Кто же окажется при этом самыми сильными? Самые умеренные, те,

которые не нуждаются в крайних догматах веры, те, которое не только

допускают добрую долю случайности, бессмысленности, но и любят ее,

те, которые умеют размышлять о человеке, значительно ограничивая его

ценность, но не становясь однако от этого ни приниженными, ни

слабыми: наиболее богатые здоровьем, те, которые легче переносят

всякие невзгоды, и поэтому их не слишком боятся — люди, уверенные в

своей силе и сознательной гордостью олицетворяющие достигнутую

человеком мощь.

    Каковы были бы мысли такого человека о вечном возвращении?

 

56

 

Периоды европейского нигилизма

 

    Период неясности: всевозможные попытки сохранить старое, не

упуская вместе с тем нового.

    Период ясности: окончательно понято, что старое и новое в основе

противоположны друг другу, ибо старые ценности порождены

исходящей жизнью, а новые — восходящей, что все старые идеалы

суть идеалы враждебной жизни (т.е. вызванные декадансом и сами

обусловливающие его, хотя и разряженные в пышный праздничный убор

морали). Мы понимаем старое и далеко недостаточно сильны для

нового.

    Период трех великих аффектов: презрения, сострадания и

разрушения.

    Период катастрофы: распространение учения, которое просеивает

людей, учения... побуждающего слабых к решимости, а также и

сильных.

 

 

 

II. К истории европейского

нигилизма

 

А) Современное омрачение

 

57

 

    Друзья мои, нам туго приходилось, когда мы были молоды: мы

страдали от самой молодости, как от тяжелой болезни. В этом виновато

время, в которое мы заброшены — время большого внутреннего упадка

и распадения, которое всеми своими слабостями и даже лучшей своей

силой противоборствует духу молодости. Распадение, следовательно

неопределенность, свойственны этому времени: нет ничего, что бы

стояло на ногах крепко, с суровой верой в себя: живут для завтрашнего

дня, ибо послезавтра сомнительно. Все на вашем пути скользко и

опасно, и при этом лед, который нас еще держит, стал таким тонким; мы

все чувствуем теплое и грозящее дыхание оттепели — там, где мы еще

ступаем, скоро нельзя будет проходить никому!

 

58

 

    Если это не столетие упадка и постепенно убывающей жизненной

силы, то это по меньшей мере столетие необдуманных и произвольных

{26}

попыток; и весьма вероятно, что от чрезмерного числа неудачных

опытов получится некоторое общее впечатление как бы упадка; а, может

быть, и на самом деле это — упадок.

 

59

 

    К истории современного омрачения.

    Государственные кочевники (чиновники и т.д.): нет «родины».

    Падение семьи.

    «Хороший человек» как симптом изнеможения.

    Справедливость как воля к власти (воспитание).

    Половая похотливость и невроз.

    Черная музыка: — куда девалась настоящая музыка?

    Анархист.

    Презрение к людям, отвращение.

    Глубочайшее различение: имеет ли творческий характер голод как

преизбыток? Первый создает идеалы романтики. — Северная

неестественность. Потребность в Alcoholica; «нужда» рабочего сословия.

    Философский нигилизм.

 

60

 

    Медленное выступление вперед и подъем средних и низших

состояний и сословий (в том числе низших форм духа и тела), которое

уже в значительной мере было подготовлено французской революцией,

но которое и без революции не замедлило бы проложить себе дорогу, —

в целом приводит, таким образом, к перевесу стада над всеми

пастухами и вожатыми.

    1. Омрачение духа (совместное существование стоической и

фривольной видимости счастья, свойственной благородным культурам,

встречается все реже, многие страдания становятся заметными и

высказываются там, где прежде их переносили и скрывали);

    2. моральное лицемерие (способ выдвинуться своей моралью, но

путем проявления стадных добродетелей: сострадания, заботливости о

других, умеренности, а не тех, которые признаются и ценятся вне

стадности);

    3. действительное сострадание и сорадование в больших размерах

(радость близкого общения с большим числом себе подобных,

свойственное всем стадным животным — «чувство общественности»,

«отечество», — словом, все то, при чем не принимается в соображение

индивид.

 

61

 

    Наше время с его стремлением как-нибудь помочь случайным

нуждам, предупредить их и вообще своевременно устранить неприятные

возможности, есть время бедных. Наши «богатые» — вот самые бедные!

Коренная цель всякого богатства забыта!

 

62

 

    Критика современного человека. — «Человек добр, но только

испорчен и соблазнен дурными установлениями (тиранами и попами);

разум как авторитет; история как преодоление ошибок; будущее как

прогресс; христианское государство («Господь сил»); христианское

отношение полов (или брак); царство «справедливости» (культ

«человечества»); «свобода».

{27}

    Романтическая поза современного человека: — благородный

человек (Байрон, Виктор Гюго, Жорж Санд); — благородное

негодование; — освящение страстью (как подлинною «природою»); —

защита угнетенных и обездоленных как девиз историков и романистов;

    — стоики долга; — «самоотречение» как искусство и познание; —

альтруизм как наиболее изолгавшаяся форма эгоизма (утилитаризм),

сентиментальный эгоизм.

    Это все — восемнадцатый век. Напротив, то, что мы от него не

унаследовали, — это l'insouciance, веселость, изящество, ясность ума;

темп духа изменился; наслаждение духовною ясностью и тонкостью

уступило место наслаждению красками, гармонией, массой,

реальностью и т.д. Сенсуализм в духовном. Словом, это восемнадцатый

век Руссо.

 

63

 

    В общем счете в нашем современном человечестве гуманность

достигла огромных размеров. То, что это обычно не ощущается, может

само по себе служить доказательством справедливости сказанного: мы

стали столь чувствительны к мелким невзгодам, что проявляем

несправедливость в оценке достигнутого нами.

    При этом не следует упускать из виду значительное влияние

декаданса и то, что наш мир, если смотреть на него такими глазами,

должен казаться плохим и жалким. Но эти глаза во все времена видели

одно и то же:

    1) некоторую перевозбужденность даже морального чувства;

    2) ту долю озлобления и омрачения, которую пессимизм приносит в

суждения.

    И то, и другое вместе дали перевес противоположному

представлению, а именно: что в деле нашей морали не все обстоит

благополучно.

    Факт существования кредита, всей мировой торговли, установления

постоянных сношений, — во всем этом выражается необычайно

благосклонное доверие к человеку... Этому же способствует.

    3) освобождение науки от моральных и религиозных целей: весьма

хороший признак, но в большинстве случаев ложно понимаемый.

    Я пытаюсь на свой лад оправдать историю.

 

64

 

    Второй буддизм. Предвестья его: Распространение сострадания.

Духовное переутомление. Сведение проблем к вопросам удовольствия и

неудовольствия. Военное величие и слава, возбуждающие

соответствующую реакцию. Равным образом национальные

отграждения, вызывающие некоторое обратное движение к сердечному

«братству». Невозможность для религии работать даже при посредстве

догматов и басен.

    Этой буддийской культуре положит конец нигилистическая

катастрофа.

 

65

 

    Всего глубже подорваны в наше время инстинкт и воля традиции: все

установления, обязанные своим происхождением этому инстинкту,

противоречат вкусу современного человека... Что бы не делали и не

думали ныне, во всем преследуют в сущности только одну цель: с

корнем вырвать эту склонность к преданию, к преемственности. В

{28}

традиции видят тяжкую неизбежность: ее изучают, признают (как

«наследственность» — ), но не хотят ее. Напряжение воли,

направленное на далекое грядущее, подбор условий и оценок, дающих

власть над сотнями лет вперед — все это в высшей степени

несовременно. Отсюда следует, что характер нашей эпохи определяется

дезорганизующими принципами.

 

66

 

    «Будьте просты», — вот требование, которое, обращенное к нам,

сложным и непостижимым испытателям утроб, является просто

глупостью... Будьте естественны! Хорошо, ну а если мы по существу

«неестественны»?

 

67

 

    В былое время средствами, имевшими своею целью создание, через

длинный ряд поколений, однородных устойчивых существ, являлись: не

подлежащее отчуждению земельное владение, уважение к старейшим

(источник веры в богов и героев, как предков).

    Теперь раздробление земельной собственности объясняется

противоположной тенденцией. Газета заменила ежедневные молитвы.

Железная дорога, телеграф. Централизация огромной массы

разнообразных интересов в одной душе, которая при этих условиях

должна отличаться большой силой и способностью к превращениям.

 

68

 

    Почему все становится комедиантством. — Современному

человеку недостает верного инстинкта (следствие долгой однообразной

формы деятельности для каждого рода людей); неспособность

создать что-либо совершенное есть прямое следствие этого: —

отдельный человек не в силах наверстать того, что ему не дала школа.

    Чем вызывается к жизни мораль, законодательство: глубоким

инстинктивным чувством того, что лишь благодаря автоматизму

возможно совершенство в жизни и творчестве...

    Но ныне мы достигли противоположной точки, мы хотели достигнуть

ее, а именно — крайней сознательности, самопостижения человека и

истории, благодаря этому на практике мы все дальше от совершенства в

своем бытии, делании, воле: самая наша жажда, наша воля к познанию

есть симптом безмерного декаданса. Мы стремимся к

противоположности того, чего хотят сильные расы, сильные натуры —

постижение есть конец...

    Что наука возможна, в том смысле, как она процветает ныне, — это

доказательство того, что все элементарные инстинкты — инстинкты

самозащиты и самоограждения — более не действуют в жизни. Мы

больше не собираем, мы расточаем то, что накоплено нашими предками,

— и это верно даже в отношении к тому способу, каким мы познаем.

 

69

 

    Нигилистическая черта:

    а) в естественных науках («отсутствие смысла» — ) каузализм,

механизм. «Закономерность» — переходная ступень, остаток старины;

    Ь) равным образом в политике: человек утратил веру в свое право,

невинность; царит лганье, служение минуте;

    с) равным образом и в народном хозяйстве: уничтожение рабства,

{29}

отсутствие искупающего сословия, оправдателя, — появление и рост

анархизма. «Воспитание»?

    d) равным образом в истории: фатализм, дарвинизм; последние

попытки истолковать ее с помощью понятий разума и божественности

потерпели неудачу. Сентиментальность по отношению к прошлому;

биография представляется чем-то нестерпимым! (Феноменализм и здесь:

характер как маска; событий нет.)

    е) равным образом в искусстве: романтика и реакция против нее

(отвращение к романтическим идеалам и лжи). Последняя — моральна,

как чувство большей правды, но пессимистична. Чистые «артисты»

(равнодушны к содержанию). (Психология исповедален и пуританская

психология, — две формы психологической романтики; ее прямая

противоположность — попытка чисто артистически отнестись с

«человеку», но и тут еще нет решимости на установление обратной

оценки!)

 

70

 

    Против учения о влиянии среды и внешних причин: — внутренняя

сила бесконечно важнее; многое, что представляется влиянием извне, в

сущности есть только приспособление этой внутренней силы к

окружающему. Совершенно тождественные среды могут получить прямо

противоположное толкование и быть использованы в противоположном

смысле: фактов не существует. Гений не может быть объяснен из

подобных условий возникновения.

 

71

 

    «Современность», изображенная в образе питания и усвоения пищи.

    Чувствительность несказанно обострена (под моралистическими

прикрасами: увеличение сострадания); количество разрозненных

впечатлений больше чем когда либо: космополитизм языков, литератур,

газет, форм, вкусов, даже пейзажа. Темп этого потока — prestissimo;

впечатления смывают одно другое; инстинктивно остерегаешься

воспринимать что-либо, воспринимать глубоко, «переваривать» —

отсюда как результат ослабление пищеварительной силы. Происходит

известного рода приспособление к этому перегружению впечатлениями:

человек отлучается от активности — все сводится к реагированию на

внешние раздражения. Он расходует свою силу частью на усвоение,

частью на самооборону, частью на борьбу. Глубокое ослабление

самопроизвольности: историк, критик, аналитик, толкователь,

наблюдатель, коллекционер, читатель — все «реактивные» таланты; все

— наука).

    Искусственное уподобление своей природы «зеркалу»: есть интересы,

но только не проникающие далее эпидермы; принципиальная

холодность, уравновешенность, строго поддерживаемая низкая

температура непосредственно под топким верхним слоем, на котором

есть тепло, движение, «буря», игра волн.

    Противоположность между внешней подвижностью и некоторым

отяжелением и утомлением в глубине.

 

72

 

    Куда можно отнести наш современный мир: к эпохам истощения или

эпохам наслаждения? — Его многообразие и беспокойность

обусловлены высшей формой сознательности.

{30}

73

 

    Переутомление, любопытство и сочувствие — наши современные

пороки.

 

74

 

    К характеристике «современности». — Пышный расцвет

промежуточных форм; убыль типов; разрыв с традицией, со школами;

господство инстинктов (подготовление высокой философской оценкой

бессознательного), последовавшее за ослаблением силы воли, —

волнение целей и средств...

 

75

 

    Дельному ремесленнику и ученому приличествует гордиться своим

искусством и со скромным довольством взирать на жизнь. С другой

стороны, нет зрелища печальнее, чем то, когда какой-нибудь сапожник

или школьный учитель со страдальческим видом дает понять, что он,

собственно, рожден для чего-то высшего. Нет вообще чего-либо

лучшего, чем хорошего. А это последнее в том и заключается, чтобы

быть в чем-нибудь дельным и соответственно тому творить, — virtu в

смысле Итальянского ренессанса.

    В настоящее время, когда государство отрастило себе бессмысленно

толстый живот, появились во всех полях деятельности и во всех

специальностях, кроме действительных работников, еще

«представители», как то: помимо ученых еще литераторы, помимо

страждущих слоев народа еще болтающие и хвастливые бездельники,

считающие себя «представителями» этого страдания, не говоря уже о

профессиональных политиках, которые благодушествуют и при помощи

крепких легких «представительствуют» перед каким-либо парламентом

общественные нужды. Наша современная жизнь стала страшно дорога

ввиду массы посредников; между тем в античном городе, а как

отголосок древности и во многих городах Испании и Италии, каждый

выступал за себя и не дал бы даже ломаного гроша за такого

современного представителя и посредника.

 

76

 

    Преобладание мелочного торговца и посредника — даже в сфере

наиболее духовного: литератор, «представитель», историк (спаивающий

прошлое с настоящим), экзотик и космополит; посредники между

естественными науками и философией, полутеологи.

 

77

 

    Наибольшее отвращение возбуждали во мне до сих пор лизоблюды

духа; их можно уже теперь найти в нашей нездоровой Европе повсюду,

и что их особенно отличает — это полнейшая чистота их совести. Они,

пожалуй, немного мрачны, немного air pessimiste, но главным образом

прожорливы, грязни, марки, вкрадчивы, пролазы, вороваты, паршивы —

и невинны, как все маленькие грешники и микробы. Они живут за счет

умных и остроумных людей, полной пригоршней бросающих людям

свой ум и свое остроумие; они знают, что богатым духом по существу

их свойственно беззаботно, пренебрегая мелочной осторожностью, день

за день и даже расточительно отдавать себя и свое. — Ибо дух плохой

домохозяин, и сам не замечает, как все живет и питается за его счет.

{31}

78

 

Комедиантство

 

    Пестрота красок в современном человечестве и ее

привлекательность. По существу игра в прятки и пресыщение.

    Литератор.

    Политик (в «в национальном шарлатанстве»).

    Комедиантство в искусствах:

    Недостаток в основательной научной подготовке и дисциплине

(Фромантен);

    Романтики (недостаток философии и науки и избыток литературы);

    Романисты (Вальтер Скотт, но также и чудовища — Нибелунги с

наинервнейшей музыкой);

    Лирики.

    «Научность».

    Виртуозы (евреи).

    Народные идеалы, как превзойденные и замененные, но еще не в

глазах народа:

    святой, мудрец, пророк.

 

79

 

    Недисциплинированность современного духа под всевозможными

моральными уборами. — Пышные наименования: терпимость (а в

сущности неспособность сказать «да» или «нет»); le largeur de sympathie

(=на треть — равнодушие, на треть — любопытство, на треть —

болезненная возбудимость); «объективность» (=недостаток личности,

недостаток воли, неспособность к «любви»); свобода по отношению к

правилам (романтика); «истина» в противовес лжи и подделке

(натурализм); «научность» («le document humain»: в переводе —

лубочный роман и суммирование, сводка вместо компановки);

«страсть», где в действительности беспорядочность и безмерность;

«глубина», где в действительности путаница и сумятица символов.

 

80

 

    К критике великих слов. — Я исполнен подозрения и злобы к тому,

что называют «идеалом»: мой пессимизм в том, что я постиг, насколько

«высшие чувства» суть источники бедствия, т.е. умаления и

обесценения человека.

    Ожидая от идеала какого-нибудь «прогресса», неизменно впадают в

заблуждение: до сих пор победа идеала всякий раз была движением

вспять.

    Христианство, революция, отмена рабства, равенство прав,

филантропия, миролюбие, справедливость, истина: все эти великие

слова имеют цену лишь в борьбе, как знамена — не как реальности, а

как пышные наименования для чего то совсем иного (даже

противоположного!).

 

81

 

    Известен тот сорт людей, который влюблен в изречение tout

comprendre c'est tout pardonner. Это — слабые, это прежде всего —

разочарованные: если во всем можно найти чего-либо, подлежащее

прощению, то, следовательно, и во всем есть нечто, достойное

презрения! Это — философия разочарования кутается здесь столь

туманно в сострадание и так умильно смотрит.

{32}

    Это — романтики, вера которых улетучилась, и вот им хочется теперь

по крайней мере полюбоваться со стороны на то, как все бежит и

исчезает. Они называют это l'art pour l'art, «объективностью» и т.д.

 

82

 

    Главные симптомы пессимизма: — les diners schez Маgny;

русский пессимизм (Толстой, Достоевский); эстетический пессимизм, l'art

pour l'art, «description» (романтический и антиромантический пессимизм);

гносеологический пессимизм (Шопенгауэр, феноменализм);

анархический пессимизм; «религия сострадания», предварение

буддизма; культурный пессимизм (экзотизм, космополитизм); этический

пессимизм; я сам.

 

83

 

    «Без христианской веры, думал Паскаль, вы сами в своих глазах, так

же как и природа и история, будете — un monstre et ur cnaos». Это

пророчество исполнилось на нас, после того, как малодушно-

оптимистическое восемнадцатое столетие прикрасило и

рационализировало человека.

    Шопенгауэр и Паскаль. — В одном важном смысле Шопенгауэр

первый продолжил дело Паскаля: un monstre et ur chaos, следовательно,

нечто, подлежащее отрицанию... История, природа, и сам человек!

    «Наша неспособность познать истину есть следствие нашей

испорченности, нашего нравственного падения» — так говорит Паскаль.

И то же, в сущности, говорил Шопенгауэр. «Чем глубже извращение

разума, тем необходимее учение об искуплении» — или, выражаясь по

шопенгауэровски, — отрицание бытия.

 

84

 

    Шопенгауэр как подделка (дореволюционное состояние):

сострадание, чувственность, искусство, слабость воли, католицизм даже

наиболее духовных порывов — это au fond подлинный восемнадцатый

век.

    Коренное непонимание Шопенгауэром воли (как будто вожделение,

влечение, инстинкт — самое существенное в воле) — типично:

умаление ценности воли вплоть до полного непонимания его. Вместе с

тем — ненависть к воле; попытка в «не-волении», в «пребывании

бесцельным субъектом» (в «чистом, безвольном субъекте») усмотреть

нечто более нечто высокое, даже самое высшее, самое ценное по

существу. Великий симптом усталости или ослабления воли: ибо она и

есть то, что господствует над вожделением, указуя ему меру и путь его.

 

85

 

    Была сделана недостойная попытка, — рассматривать Вагнера и

Шопенгауэра как типы умственно ненормальных людей; в интересах

уяснения вопроса было бы несравненно важнее, если бы с научной

точностью определили тот тип декаданса, к которому принадлежат они

оба.

 

86

 

    Генрих Ибсен стал мне отчетливо понятен. При всем своем здоровом

идеализме и «воле к истине» он не осмелился сбросить с себя оковы

{33}

того морального иллюзионизма, который говорит «свобода» и не хочет

признаться себе в том, что такое свобода: вторая ступень в метаморфозе

«воли к власти» со стороны тех, кто лишен ее. На первой требуют

справедливости от тех, в руках которых власть. На второй говорят

«свобода», т.е. хотят «отделаться» от тех, в чьих руках власть. На

третьей говорят «равные права», т.е. хотят, пока сами еще не получили

перевеса, воспрепятствовать и другим расти в могуществе.

 

87

 

    Упадок протестантизма: теоретически и исторически он оценен как

нечто половинчатое. Фактический перевес католицизма; чувство

протестантизма настолько угасло, что сильнейшие

антипротестантские движения не ощущаются более, как таковые

(пример: вагнеровский Парсифаль). Вся высшая духовность во Франции

католична по инстинкту; Бисмарк понял, что протестантизма вообще

уже более нет.

 

88

 

    Протестантизм, — это умственно нечистоплотная и скучная форма

декаданса, в которой христианство сумело оберечь себя до наших дней

на жалком Севере — ценен для познания как нечто половинчатое и

составное, поскольку он объединяет в одних и тех же головах

восприятия разного порядка и происхождения.

 

89

 

    Во что обратил немецкий дух христианство! — И, возвращаясь к

протестантизму: сколько пива в протестантском христианстве! Мыслимо

ли более духовно-затхлая, более ленивая, развалистая форма

христианской веры, чем верования среднего немецкого протестанта?..

Это воистину назову я скромным христианством! Гомеопатией

христианства назову я это! — Мне напоминают о том, что в наше время

существует и нескромный протестантизм, — протестантизм придворного

проповедника и антисемитских спекулянтов, — но никто еще не

утверждал, чтобы какой-нибудь «дух» «носился» над этими водами...

Это попросту более непристойная форма христианства — а вовсе не

более разумная...

 

90

 

    Прогресс. — Не надо впадать в ошибку! Время бежит вперед, — а

нам бы хотелось верить, что и все, что в нем, бежит также вперед, что

развитие есть развитие поступательное... Такова видимость,

соблазняющая самых рассудительных. Но девятнадцатое столетие не

есть движение вперед по сравнению с шестнадцатым; и немецкий дух в

1888 году есть шаг назад по сравнению с немецким духом в 1788.

«Человечество» не движется вперед, его и самого-то не существует.

Общий аспект напоминает огромную экспериментальную лабораторию,

где кое-что удается, рассыпанное на протяжении всех времен и эпох, и

несказанно многое не удается, где нет никакого порядка, логики, связи и

обязательности. Как можно не усмотреть, что возникновение

христианства есть декадентское движение?.. Что немецкая реформация

есть вторичное появление в усиленной форме христианского

варварства?.. Что революция разрушила инстинкт, влекший к великой

организации общества?.. Человек не есть шаг вперед по отношению к

{34}

животному; культурная неженка — выродок по сравнению с арабом или

корсиканцем; китаец — тип удачный, а именно более устойчивый, чем

европеец.

 

В) Последние века

 

91

 

    Омрачение, пессимистическая окраска — неизбежные спутники

просвещения. Около 1770 года уже стали замечать отлив веселости.

Женщины полагали со свойственным женщине инстинктом, всегда

становящимся на сторону добродетели, что виною тому

безнравственность. Гальяни, тот попал прямо в цель: он цитирует стихи

Вольтера:

    Un monstre gai vaut mieux

    Qu'un sentimental ennuyeux.

    Если я теперь полагаю, что ушел в просвещении столетия на два

вперед от Вольтера и даже Гальяни, который был нечто значительно

более глубокое, то насколько же я при этом должен был подвинуться и в

омрачении. Оно так и есть: и я своевременно с некоторого рода

сожалением стал ограждать себя от немецкой и христианской узости и

непоследовательности или даже леопардиевского пессимизма и

пустился в поиски наиболее коренных, принципиальных форм (Азия). Но

чтобы вынести этот крайний пессимизм (отзвуки которого тут и таи

слышатся в моем «Рождении Трагедии»), чтобы прожить, одиноким, «без

Бога и морали», мне пришлось изобрести себе нечто противоположное.

Быть может, я лучше всех знаю, почему только человек смеется: он

один страдает так глубоко, что принужден был изобрести смех. Самое

несчастное и самое меланхолическое животное — по справедливости и

самое веселое.

 

92

 

    По отношению к немецкой культуре у меня всегда было чувство, что

она идет на убыль. То, что я познакомился именно с падающим видом

культуры, делало меня часто несправедливым по отношению к явлению

европейской культуры во всей ее совокупности. Немцы всегда идут

позади, с опозданием: они несут что-нибудь в глубине.

    Зависимость от чужих стран, например: Кант — Руссо,

сенсуалисты, Юм, Сведенборг.

    Шопенгауэр — индийцы и романтика, Вольтер.

    Вагнер — французский культ ужасного и большой оперы, Париж и

бегство в первобытное состояние (брак брата с сестрой).

    Закон идущих в хвосте (провинция за Парижем, Германия за

Францией). Как именно немцы открыли греков (чем сильнее мы

развиваем в себе какое-либо стремление, тем привлекательнее

становится броситься при случае в его противоположность).

    Музыка есть постепенное стихание звука.

 

93

 

    Возрождение и реформация. — Что доказывает Возрождение? То,

что царство «индивида» может бить лишь краткосрочным.

Расточительность слишком велика: отсутствует даже самая возможность

собирать, капитализировать, и истощение идет по следам. Есть времена,

когда все растрачивается, когда растрачивается даже та сила, при

помощи которой собирают, капитализируют, копят богатство к

{35}

богатству... Даже противники таких движений обречены на

бессмысленное расточение сил — и они быстро приходят к истощению,

обессилению, опустошению.

    В реформации мы имеем одичалое и мужицки грубое подобие

итальянского ренессанса, вызванное в жизни родственными

инстинктами, с тою лишь разницей, что на севере, отсталом и

оставшемся на низкой ступени развития, ренессансу пришлось облечься

в религиозные формы: понятие высшей жизни еще не отделилось там от

понятия жизни религиозной.

    И в реформации индивид стремится к свободе: «всякий сам себе

священник» — это тоже не более, чем одна из формул распущенности.

И действительно, достаточно было одного слова «Евангельская

свобода», чтобы все инстинкты, имевшие основание оставаться

скрытыми, вырвались наружу, как свора диких псов, грубейшие

потребности внезапно обрели смелость, все стало казаться

оправданным... Люди остерегались понять, какую свободу они в

сущности разумели, закрывали на это глаза... Но то, что глаза были

прикрыты и уста увлажнены мечтательными речами, не мешало тому,

что руки загребали все, что им попадалось, что брюхо стало Богом

«свободного Евангелия» и что все вожделения зависти и мести

утолялись с ненасытной яростью.

    Так длилось некоторое время; затем наступило истощение, подобно

тому, как это случилось и в южной Европе, но опять-таки грубый вид

истощения: всеобщее ruere in servitium… Начался неприличный век

Германии.

 

94

 

    Рыцарство как добытое с бою положение власти; его постепенное

разрушение (и отчасти переход в нечто более широкое, буржуазное). У

Ларошфуко налицо сознание основных мотивов этого благородства

душевного строя и христиански омраченная оценка этих мотивов.

    Продолжение христианства Французской революцией. Соблазнитель

— Руссо: он вновь снимает оковы с женщины, которую с тех пор

начинают изображать все более интересной — страдающей. Затем рабы

и госпожа Бичер-Стоу. Затем бедные и рабочие. Затем порочные и

больные — все это выдвигается на первый план (даже для того, чтобы

вызвать сочувствие к гению, вот уже пятьсот лет они не могли найти

лучшего средства, как изображать его великим страдальцем!). Затем

выступает проклятие сладострастию (Бодлер и Шопенгауэр);

решительнейшее убеждение, что стремление к властвованию есть

величайший из пороков; совершенная уверенность в том, что мораль и

desintiressement тождественные понятия; что «счастье всех» есть цель,

достойная стремлений (т.е. царство небесное по Христу). Мы стоим на

верном пути: небесное царство нищих духом началось. —

Промежуточные ступени: буржуа (как parvenu путем денег) и рабочий

(как последствие машины).

    Сравнение греческой культуры и французской времен Людовика XIV...

Решительная вера в себя. Сословие праздных, всячески усложняющих

себе жизнь и постоянно упражняющихся в самообладании. Могущество

формы, воля к самооформлению. «Счастье» как осознанная цель. Много

силы и энергии за внешним формализмом. Наслаждение созерцанием,

по-видимому, столь легкой жизни.

    Греки представлялись французам детьми.

{36}

95

 

Три столетия

 

    Различие их чувствительности может быть выражено всего лучше

следующим образом.

    Аристократизм: Декарт, господство разума — свидетельство

суверенитета воли;

    Феминизм: Руссо, господство чувства — свидетельство

суверенитета чувств, — лживость;

    Анимализм: Шопенгауэр, господство похоти, свидетельство

суверенитета животности, — честнее, но мрачнее.

    Семнадцатый век аристократичен, поклонник порядка, надменен по

отношению к животному началу, строг к сердцу, — лишен добродушия и

даже души, «не немецкий», век, враждебный всему естественному и

лишенному достоинства, обобщающий и властный по отношению к

прошлому, ибо верит в себя. Au fond в нем много хищника, много

аскетического навыка, — дабы сохранить господство. Сильное волей

столетие, а также — столетие сильных страстей.

    Восемнадцатый век весь под властью женщины — мечтательный,

остроумный, поверхностный, но умный, где дело касается желаний и

сердца, libertin в самых духовных наслаждениях, подкапывавшийся

подо все авторитеты; опьяненный, веселый, ясный, гуманный, лживый,

пред самим собою, au fond — в значительной мере canaille,

общительный...

    Девятнадцатый век более животный, подземный: он безобразнее,

реалистичнее, грубее — и именно потому «лучше», «честнее», покорнее

всякого рода действительности, истинней; зато слабый волею, зато

печальный и томно-вожделеющий, зато фаталистичный. Нет страха и

благоговения ни перед «разумом», ни перед «сердцем»; глубокая

убежденность в господстве влечений. (Шопенгауэр говорил «воля», но

ничего нет характернее для его философии, как отсутствие в ней

действительной воли). Даже мораль сведена к инстинкту

(«сострадание»).

    Огюст Конт есть продолжение восемнадцатого века (господство «du

coeur» над «la tete», сенсуализм в теории познания, альтруистическая

мечтательность).

    Та степень, в которой стала господствовать наука, указывает,

насколько освободилось девятнадцатое столетие от власти идеалов.

Известное «отсутствие потребностей», характеризующее нашу волю,

впервые дало возможность развиться научной любознательности и

строгости — этому по преимуществу нашему виду добродетели...

    Романтизм — подделка под восемнадцатый век, род раздутого

стремления к его мечтательности высокого стиля (в действительности

порядочное — так и комедиантство и самообман: хотели изобразить

сильную натуру, великие страсти).

    Девятнадцатый век инстинктивно ищет теории, которые оправдывали

бы его фаталистическое подчинение факту. Уже успех Гегеля в

противовес «чувствительности» и романтическому идеализму

основывался на фатализме его образа мышления, на его вере в то, что

преимущество разума на стороне победителей, на его оправдании

реального «государства» (вместо «человечества» и т.д.). Шопенгауэр:

мы — нечто неразумное и в лучшем случае даже нечто

самоупраздняющееся. Успех детерминизма, генеалогического

выведения считавшихся прежде абсолютными обязательств, учение о

среде и приспособлении, сведение воли к рефлекторным движениям,

отрицание воли как «действующей причины», наконец — полное

{37}

изменение смысла: воли налицо так мало, что самое слово становится

свободным и может быть употреблено для обеспечения чего-либо

другого. Дальнейшие теории: учение об объективности, о

«бесстрастном» созерцании как единственном пути к истине, — также и

к красоте (вера в «гений» для того, чтобы иметь право подчиняться);

механичность, обезличивающая косность механического процесса;

мнимый «натурализм», исключение набирающего, сулящего,

истолковывающего субъекта как принцип.

    Кант со своим «практическим разумом», со своим фанатизмом

морали — весь еще восемнадцатый век, еще всецело вне

исторического движения; невосприимчивый к действительности своего

времени, напр. к революции; не затронутый греческой философией;

фанатик понятия долга; сенсуалист, на подкладке догматической

избалованности.

    Возврат к Канту в нашем столетии есть возврат к восемнадцатому

веку: захотели снова добыть себе право на старые идеалы и на старые

мечты — в этих целях и теория познания, «полагающая границы», то

есть дозволяющая устанавливать по своему усмотрению некое

«потустороннее» разума...

    Образ мышления Гегеля не далек от Гете: вслушайтесь в слова Гете

о Спинозе. Воля к обожествлению целого и жизни, дабы в их созерцании

и исследовании обрести покой и счастье. Гегель всюду ищет разума —

перед разумом можно смириться и покориться. У Гете особого рода,

почти радостный и доверчивый фатализм, не бунтующий, не

утомленный, из себя самого стремящийся создать нечто целостное,

веруя, что только в целом все освобождается и является благим и

оправданным.

 

96

 

    Период просвещения, за ним период чувствительности. В какой

мере Шопенгауэр принадлежит к периоду «чувствительности» (Гегель —

к духовности).

 

97

 

    Семнадцатый век болеет человеком, как некоей суммой

противоречий («l'amas de contradictions», который мы являем собою); он

стремится открыть человека, откопать его, ввести его в строй: тогда

как восемнадцатый век старается забыть все, что известно о природе

человека, дабы приладить его к своей утопии. «Поверхностный, мягкий,

гуманный» век, восторгавшийся «человеком».

    Семнадцатый век стремится стереть следы индивида, дабы творение

имело возможно больше сходства с жизнью. Восемнадцатый век

стремится творением вызвать интерес к автору. семнадцатый век

ищет в искусстве искусства, как некоторой части культуры;

восемнадцатый ведет путем искусства пропаганду реформ социального

и политического характера.

    «Утопия», «идеальный человек», обожествление природы, суетность

самовыставления, подчинение пропаганде социальных целей,

шарлатанство — вот что к нам перешло от восемнадцатого века.

    Стиль семнадцатого века: propre, exact et libre.

    Сильный индивид, довлеющий самому себе или перед лицом Бога

усердно трудящийся — и эта современная авторская пронырливость,

навязчивость — вот крайние противоположности. «Выставлять себя на

первое место» — сравните с этим ученых Порт-Рояля.

    У Альфиери было понимание высокого стиля.

{38}

        Ненависть к «burlesque» (лишенному достоинства) и недостаток

чувства естественного — вот черта семнадцатого века.

 

98

 

    Против Руссо. — К сожалению человек в настоящее время уже не

достаточно зол; противники Руссо, говорящие: «человек — хищное

животное», к сожалению, не правы. Не в извращенности человека

проклятие, а в изнеженности, в оморалении его. В той сфере, на которую

всего ожесточеннее нападал Руссо, тогда еще не сохранялась

сравнительно сильная и удачная порода людей (обладающая еще

ненадломленными великими аффектами: волею к власти, волею к

наслаждению, волею и способностью повелевать). Следует сравнить

человека восемнадцатого века с человеком Возрождения (или человека

семнадцатого века во Франции), чтобы заметить, в чем тут дело: Руссо

— симптом самопрезрения и разгоряченного тщеславия — и то, и другое

показатели недостатка доминирующей воли: он морализирует и, как

человек затаенной злобы, ищет причину своего ничтожества в

господствующих классах.

 

99

 

    Вольтер — Руссо. — Природное состояние — ужасно, человек —

хищные зверь, наша цивилизация — неслыханный триумф над этой

природой хищного зверя: так умозаключал Вольтер. Он ценил

смягчение нравов утонченности, духовные радости цивилизованного

состояния; он презирал ограниченность, даже в форме добродетели,

недостаток деликатности, даже у аскетов и монахов.

    Руссо больше всего занимало нравственное несовершенство

человека: словами «несправедливо», «жестоко» всего легче разжечь

инстинкты угнетенных, которые обыкновенно сдерживаются страхом

vetitum'a и немилости, причем их совесть предостерегает их от

бунтарских вожделений. Эти эмансипаторы стремятся прежде всего к

одному: сообщить своей партии пафос и позы высшей натуры.

 

100

 

    Руссо: норма строится у него на чувстве; природа — как источник

справедливости; человек совершенствуется в меру того, насколько он

приближается к природе (по Вольтеру — в меру того, насколько он от

нее отдалился). Одни и те же эпохи для одного суть эпохи прогресса

Гуманности, для другого это — эпохи увеличения несправедливости и

неравенства.

    Вольтер понимает umanita все еще в смысле Ренессанса, также и

virtu (как «высокую культуру»), он борется за интересы «des honnetes

gens» и «de la bonne compagnie», за интересы вкуса, науки, искусства,

самого прогресса и цивилизации.

    Борьба загорается около 1760 г.: женевский гражданин и le seigneur

de Ferney. Только с этих пор Вольтер становится представителем своего

века, философом, представителем терпимости и неверия (до тех пор он

лишь un bel esprit). Зависть и ненависть к успеху Руссо подвигли его

вперед, «на вершины».

    Pour «la canaille» un dieu remunerateur et vengeur — Вольтер.

    Критика обеих точек зрения по отношению к ценности цивилизации.

Социальное изобретение для Вольтера — прекраснейшее из всех: нет

цели выше, как поддерживать и усовершенствовать его; в том то и

honnetete, чтобы чтить социальные обычаи; добродетель — подчинение

{39}

известным необходимым «предрассудкам» в интересах поддержания

«общества». Миссионер культуры, аристократ, сторонник победоносных

господствующих классов и их оценок. Руссо же остался плебеем и как

homme de lettres, — это было неслыханно; его дерзкое презрение ко

всему тому, чем он сам не был.

    Болезненное в Руссо наиболее восхищало и вызывало подражание.

(Ему родственен лорд Байрон; он также взвинчивал себя и принимал

возвышенные позы, разжигал в себе мстительный гнев; позднее,

благодаря Венеции, он пришел к равновесию и понял, что более

облегчает и примиряет... l'insouciance).

    Руссо горд тем, что он есть, несмотря на свое происхождение; но он

выхолит из себя, когда ему об этом напоминают...

    У Руссо несомненное помешательство, у Вольтера — необычное

здоровье и легкость. Затаенная злоба (rancune) больного; периоды его

сумасшествия — также периоды его презрения к людям и

недоверчивости.

    Защита Провидения у Руссо (против пессимизма Вольтера), — он

нуждался в Боге, чтобы иметь возможность кинуть проклятием в

общество и цивилизации; все должно было само по себе быть хорошим,

как сотворенное Богом; только человек извратил человека. «Добрый

человек» как природный человек был чистейшей фантазией, но в связи с

догматом авторства Божия — нечто возможное и обоснованное.

    Романтика а lа Руссо. — Страсть («верховное право страсти»),

естественность, пленение безумием (дурачество, признаваемое за

величие); мстительная злоба черни в качестве судии, безрассудное

тщеславие слабого («в политике уже в течение ста лет избирали вождем

больного»).

 

101

 

    Кант: сделал приемлемым для немцев теоретико-познавательный

скептицизм англичан:

    1) связав с ним моральные и религиозные интересы немцев, подобно

тому, как на том же основании академики позднейшего периода

использовали скепсис как подготовление к платонизму (vide Августин),

или как Паскаль использовал даже этический скепсис, чтобы пробудить

(«оправдать») потребность в вере;

    2) снабдив его схоластическими выкрутасами и вычурами и этим

сделав его приемлемым для научно формального вкуса немцев (ибо

Локк и Юм сами по себе были еще слишком ясны, прозрачны, т.е.

измеряя немецким мерилом, «слишком поверхностны»...).

    Кант: неважный психолог и знаток человека; грубо заблуждающийся

относительно ценности великих исторических моментов (Французская

революция); фанатик морали а lа Руссо; с подпочвенным христианством

оценок; догматик с головы до пят, но с тяжеловесным недовольством

этой своей наклонностью вплоть до желания тиранить ее, но тотчас же

утомляющийся и скепсисом; еще не овеянный ни единым дуновением

космополитических вкусов и античной красоты... задерживатель и

посредник, лишенный оригинальности (как Лейбниц посредничал и

перекидывал мосты между механикой и спиритуализмом, Гете —

между вкусом восемнадцатого века и вкусом «исторического

понимания» (по существу своему носящего характер экзотизма, как

немецкая музыка — между французской и итальянской музыкой, как

Карл Великий — между imperium Romanum и национализмом; —

задерживатель par excellence).

{40}

102

 

    В какой мере христианские столетия с их пессимизмом были более

сильными столетиями, нежели восемнадцатый век — этому

соответствует трагический век в Греции.

    Девятнадцатый век против восемнадцатого века. В чем-то наследует

ему, в чем-то идет назад (меньше тонкости мысли, вкуса), в чем-то

превосходит его (мрачнее, реалистичнее, сильнее).

 

103

 

    Какое значение имеет тот факт, что Campagna romana возбуждает в

нас определенные чувства? А также и годы?

    Шатобриан в письме от 1803 года к г. де Фонтану передает первое

впечатление от Campagna romana.

    Президент де Бросс говорит о Campagna romana: «il fallait que

Romulus fut ivre, quand il songea a batir une ville dans un terrain aussi laid».

    Делакруа также не любил Рима, он нагонял на него страх. Он был без

ума от Венеции, как Шекспир, как Байрон, как Жорж Санд.

Нерасположение к Риму испытывал также Теофиль Готье и Рихард

Вагнер.

    Ламартин восхваляет Сорренто и Позилиппу.

    Виктор Гюго восторгается Испанией, «раrсе que aucune autre nation n'a

moins emprunte a l'antiquite, parce qu'ello n'a subi aucune influence

classique».

 

104

 

    Две великие попытки преодолеть восемнадцатый век:

    Наполеон, вновь пробудивший мужа, воина и великую борьбу из-за

власти — замыслив Европу как политическое целое.

    Гете, возмечтавший о единой европейской культуре, полностью

наследующей всю уже достигнутую «гуманитарность».

    Немецкая культура нашего века возбуждает к себе недоверие — в

музыке недостает того полного, освобождающего и связывающего

элемента «Гете».

 

105

 

    Перевес музыки у романтиков 1830 и 1840 годов. Делакруа. Энгр,

страстный музыкант (культ Глюка, Гайдна, Бетховена, Моцарта), говорил

своим ученикам в Риме: «si je pouvais vous rendre tous musiciens, vous у

gagneriez comme peintres»; равным образом Горас Вернэ, с его

особенной страстью к Дон Жуану (как об этом свидетельствует в 1831

году Мендельсон); равным образом Стендаль, который говорит о себе:

«Combien de lieues ne ferais-je pas a pied, et a combien de jours de prison

ne me soumetterais-je pas pour entendre Don Juan ou le Matrimonio segreto;

et je ne sais pour quelle autre chose je ferais cet effort». В то время ему

было 56 лет отроду.

    Заимствованные формы, например Брамс, как типичный «эпигон»;

образованный протестантизм Мендельсона имеет тот же характер (здесь

поэтически воспроизводится некоторая былая «душа»...);

    — моральные и поэтические постановки у Вагнера, одно искусство

как средство по нужде для возмещения недостатков другого;

    — «историческое понимание», поэзия саги, как источник вдохновения;

    — то типичное превращение, наиболее ярким примером которого

между французами может служить Г. Флобер, а между немцами Рихард

{41}

Вагнер; как романтическая вера в любовь и будущее уступает место

стремлению в «ничто» с 1830 по 1850 год.

 

106

 

    Отчего немецкая музыка достигает кульминационного пункта ко

времени немецкого романтизма? Отчего нет Гете в немецкой музыке? И

зато сколько Шиллера, вернее, сколько «Теклы» в Бетховене!

    В Шумане — Эйхендорф, Уланд, Гейне, Гофман и Тик. В Рихарде

Вагнере — Фрейшютц, Гофман, Гримм, романтическая сага,

мистический католицизм инстинкта, символизм, «свободомыслие

страсти» (замысел Руссо). «Летучий Голландец» отзывается Францией,

где в 1830 le tenebreux был типом соблазнителя.

    Культ музыки, культ революционной романтики формы. Вагнер

резюмирует романтизм, ненецкий и французский.

 

107

 

    Рихард Вагнер остается, если рассматривать его лишь в отношении

ценности его для Германии и немецкой культуры, большой загадкою,

может быть несчастьем для немцев, во всяком случае некоим роком, но

что в этом? Разве он не нечто большее, чем только немецкое событие?

Мне даже кажется, что он менее всего принадлежит Германии; ничто там

не было к нему подготовлено, весь тип его остался прямо чуждым,

странным, непонятным, непонятным для немцев. Однако все

остерегаются в этом сознаться: для этого мы слишком добродушны,

слишком неотесаны, слишком немцы. «Credo quia absurdus est»: этого

хочет и хотел и в данном случае немецкий дух — и верит пока всему,

чему Вагнер хотел бы, чтоб о нем верили. Немецкому духу во все

времена in psychologicis не хватало тонкости и прозрения. В настоящее

время, когда он находится под гнетом патриотизма и самолюбования, он

на глазах становится все и неповоротливее, и грубее: где уж ему до

проблемы Вагнера!

 

108

 

    Немцы пока не представляют из себя ничего, но они становятся

чем-то; следовательно, у них еще нет культуры, — следовательно, у них

и не может еще быть культуры! Они еще не представляет ничего; это

значит, что они и то, и се. Они становятся чем-то; это значит, что со

временем они перестанут быть и тем, и сем. Последнее в сущности

только пожелание, пока еще даже не надежда; но к счастью это — такое

пожелание, опираясь на которое можно жить, это настолько же дело

воли, работы, воспитания, подбора и дрессировки, насколько и дело

негодования, стремления, ощущения недостаточности, неудовольствия,

даже озлобления, — короче, мы, немцы, желаем чего то от себя, чего от

нас до сих пор еще не требовали, — мы желаем чего-то большего.

    То, что этому «немцу, какого еще нет», довлеет нечто лучшее, чем

современное немецкое «образование»; то, что все пребывающие в этом

процессе «становления» должны приходить в бешенство, когда они

встречаются с довольством в этой области, с нахальным

«самоуспокоением» и «каждением перед собой»; — это — мое второе

положение, от которого я все еще не имею оснований отказаться.

 

С) Признаки подъёма сил

{42}

109

 

    Основное положение: некоторая доля упадка присуща всему, что

характерно для современного человека, но рядом с болезнью

подмечаются признаки неиспытанной еще силы и могущества души. Те

же причины, которые вызывают измельчение людей, влекут более

сильных и более редких вверх к величию.

 

110

 

    Конечный вывод: допускающий двоякое толкование характер

нашего современного мира. Одни и те же симптомы могут указывать и

на падение, и на силу.

    Признаки силы, достигнутой зрелости могли бы быть ошибочно

приняты за слабость, если в основу будет положена традиционная

(отсталая) оценка чувства. Одним словом, чувство, как мерило

ценности не на высоте времени.

    Если обобщить. Чувство ценности всегда отстает: оно выражает

условия сохранения, роста, соответствующие гораздо более раннему

времени: оно борется против новых условий существования, под

влиянием которых оно не возникало и которых оно неизбежно не

понимает: оно тормозит, возбуждает подозрение против всего нового...

 

111

 

    Проблема девятнадцатою века. — Связаны ли между собою его

слабые и сильные стороны? Иссечен ли он из одного куска?

Обусловлены ли какой-либо высшей целью, как нечто более высокое,

разнообразие и противоречивость его идеалов? — Ибо это могло бы

быть предопределением к величию — расти в такой страшной

напряженности противоречий. Недовольство, нигилизм могли бы быть

хорошими знамениями.

 

112

 

    Общий вывод. Фактически всякое крупное возрастание влечет за

собой и огромное отмирание частей и разрушение: страдание,

симптомы упадка характерны для времен огромных движений вперед;

каждое плодотворное и могущественное движение человеческой мысли

вызывало одновременно и нигилистическое движение. Появление

крайней формы пессимизма, истинного нигилизма, могло бы быть при

известных обстоятельствах признаком решительного и коренного роста,

перехода в новые условия жизни. Это я понял.

 

113

 

А

 

    Нужно отправляться от полного и смелого признания ценности

нашего современного человечества; не надо поддаваться обману

видимости: это человечество не так «эффектно», но оно представляет

несравненно большие гарантии устойчивости, его темп медленнее, но

самый такт много богаче. Здоровье прибывает, действительные условия

для создания крепкого тела поняты и мало-помалу созидаются,

«аскетизм» ironice. — Боязнь крайностей, известное доверие к

«истинному пути», отсутствие мечтательности, пока что попытка вжиться

в более узкие ценности (как то: «отечество», «наука» и т.д.).

{43}

        Эта картина в общем все еще была бы двусмысленной: это могло бы

быть восходящим, но также, пожалуй, и нисходящим движением жизни.

 

В

 

    Вера в «прогресс» — для низшей сферы разумения она может сойти

за признак восходящей жизни, но это самообман;

    для высшей сферы разумения — за признак нисходящей.

    Описание симптомов:

    Единство точки зрения; неустойчивость а установке масштаба

ценностей.

    Страх перед всеобщим «Напрасно».

    Нигилизм.

 

114

 

    Собственно говоря, нам уже более и не нужно противоядие против

первого нигилизма: жизнь теперь уже не настолько необеспечена,

случайна и бессмысленна у нас в Европе. Теперь, уже не нужно такое

чрезмерное потенцирование ценности человека, ценности зла и т.д., —

мы допускаем значительное понижение этой ценности, мы можем

вместить и много бессмысленного и случайною: достигнутая человеком

сила позволяет смягчить суровость муштровки, самым сильным

средством которой была моральная интерпретация. «Бог» — это

слишком крайняя гипотеза.

 

115

 

    Если наше очеловечение в каком-либо смысле может считаться

действительно фактическим прогрессом, то только в том, что мы больше

не нуждаемся в крайних противоположностях, вообще ни в каких

противоположностях...

    мы приобрели право любить наши внешние чувства, мы во всех

степенях и отношениях одухотворили их и сделали их архаистическими;

    мы приобрели право на все те вещи, которые до сих пор

пользовались самой дурной славой.

 

116

 

    Переворот в порядке рангов. Фальшивомонетчики благочестия,

священники, становятся для нас чандалой: они заняли место

шарлатанов, знахарей, фальшивомонетчиков, колдунов: мы считаем их

за развратителей воли, за величайших клеветников на жизнь и мстителей

жизни, за возмутителей в среде неудачников. Из касты прислужников,

шудр, мы сделали наше среднее сословие, наш «народ», то, чему мы

вручили право на политические решения.

    С другой стороны, прежняя чандала занимает верхи: впереди всех

богохульники, имморалисты, всякого рода бродячий элемент, артисты,

евреи, музыканты, в сущности все ославленные человеческие классы.

    Мы возвысились до честных мыслей, мало того, мы определяем, что

такое честь на земле, «знатность»... Мы все теперь заступники за

жизнь. Мы, имморалисты, теперь главная сила: другие великие власти

нуждаются в нас... Мы строим мир по подобию своему.

    Мы перенесли понятие «чандала» на священников, учителей

потустороннего, и на сросшееся с ними христианское общество, с

присоединением всего, имеющего одинаковое с ними происхождение,

пессимистов, нигилистов, романтиков сострадания, преступников, людей

{44}

порочных, — всю ту сферу, где изобретено было понятие «Бога» как

спасителя...

    Мы гордимся тем, что нам уже не нужно быть лжецами,

клеветниками, заподозревателями жизни...

 

117

 

    Прогресс девятнадцатого столетия по отношению к восемнадцатому

(в сущности мы, настоящие европейцы, ведем войну против

восемнадцатого столетия):

    1) «Возврат к природе» все решительнее понимается в смысле прямо

противоположном тому, который придавал этому термину Руссо — прочь

от идиллии и от оперы!

    2) все решительнее — антиидеализм, объективность, бесстрашие,

трудолюбие, чувство меры, недоверие к внезапным переменам,

антиреволюционность;

    3) все более решительная постановка на первое место вопроса о

здоровье тела, а не о здоровье «души»; последняя понимается как

некоторое состояние, обусловленное первым, первое по меньший мере,

— как первоусловие здоровья души.

 

118

 

    Если что и достигнуто, так это — более беззаботное отношение к

нашим внешним чувствам, более радостное, благорасположенное,

гетевское отношение к чувствительности вообще; равным образом более

гордое чувство по отношению к познанию. «Чистый глупец» встречает

мало веры в себя.

 

119

 

    Мы — «объективные». То не сострадание, что отвергает нам врата

к наиболее отдаленными чуждым нам формам бытия и культуры; но

наша доступность и непредвзятость, которая именно не сострадает, но

против того находит интерес и забаву а тысяче вещей, от которых

прежде страдали (которые возмущали, которыми поражались или на

которые смотрели враждебно и холодно). Страдание во всех его

оттенках нам теперь интересно: но от этого мы конечно не являемся

более сострадательными, даже в том случае, если созерцание

страдания до глубины души потрясает нас и трогает нас до слез: мы из-

за этого решительно не приходим в настроение большой готовности

прийти на помощь.

    В этом добровольном желании созерцания всякого рода нужд и

проступков мы окрепли и выросли в силе по сравнению с

восемнадцатым веком; это — доказательство роста нашей мощи (мы

приблизились к XVII и XVI столетиям)... Но было бы глубоким

недоразумением рассматривать нашу «романтику» как доказательство

нашей «более прекрасной души». Мы стремимся к сильным sensations,

как к тому же стремились все более грубые времена и слои народа. (Это

надо тщательно отличать от потребности слабых нервами и декадентов и

декадентов, у которых мы видим потребность в перце, даже жестокость).

    Мы все ищем таких состояний, к которым бы не примешивалась

более буржуазная мораль, а еще того менее поповская мораль (каждая

книга, от которой еще веет пасторским и богословским воздухом,

производит на нас впечатление достойной сожаления niaiserie и

бедности). «Хорошее общество» — это такое общество, где в сущности

ничем не интересуются, кроме того, что запрещено в буржуазном

{45}

обществе и что пользуется там дурною славою; так же обстоит дело и с

книгами, музыкой, политикой, оценкой женщины.

 

120

 

    Приближение человека к природе в XIX столетии

(восемнадцатый век — столетие элегантности, тонкости и des sentiments

genereux). Не «возврат к природе», ибо еще никогда не было

естественного человечества. Схоластика неестественных и

противоестественных ценностей, вот — правило, вот — начало; к

природе человек приходит после долгой борьбы — никогда не

возвращается к ней назад... Природа — это значит решиться быть столь

же моральным, как природа.

    Мы грубее, прямее, мы полны иронии к великодушным чувствам,

даже когда мы сами попадаем под власть их.

    Естественнее стало наше высшее общество, — общество богатых,

праздных; люди охотятся друг на друга, половая любовь — вид спорта,

в котором брак играет роль препятствия и приманки; развлекаются и

живут ради удовольствия; на первом месте ценят телесные

преимущества; развито любопытство и смелость.

    Естественнее стало наше отношение к познанию; мы с чувством

полной непорочности предаемся распутству духа, мы ненавидим

патетические и гиератические манеры, мы находим себе забаву в самых

запретных вещах, у нас едва ли был бы еще какой-либо интерес к

познанию, если бы по дороге к нему мы принуждены были скучать.

    Естественнее стало наше отношение к морали. Принципы стали

смешными; никто более не решается без иронии говорить о своем долге.

Но ценится готовый на помощь, доброжелательный строй души (мораль

видят в инстинкте и пренебрегают остальным. Кроме разве нескольких

понятий по вопросам чести).

    Естественнее стало наше положение in politicis: мы усматриваем

проблемы мощи, некоторый quantum силы, относительно другого

quantum'a. Мы не верим в право, которое бы не покоилось на силе

отстоять себя, мы ощущаем все права как завоевания.

    Естественнее стала наша оценка великих людей и вещей: мы считаем

страсть за преимущество, мы не признаем великим ничего, к чему бы не

примешивалось и великого преступления: мы воспринимаем всякое

величие как постановку себя вне круга морали.

    Естественнее стало наше отношение к природе: мы уже не любим ее

за ее «невинность», «разумность», «красоту»; мы ее таким порядком

«одьяволили» и «оглупили». Но вместо того, чтобы ее презирать за это,

мы с тех самых пор стали чувствовать себя в ней больше «дома», она

стала нам как-то роднее. Она не претендует на добродетель: мы

уважаем ее за это.

    Естественнее стало наше отношение к искусству: мы не требуем от

него прекрасных вымыслов и т.п.; царит грубый позитивизм, который

констатирует, сам не возбуждаясь.

    In summa: Стали заметны признаки того, что европеец XIX столетия

менее стыдится своих инстинктов; он сделал добрый шаг к тому, чтобы

когда-нибудь признаться самому себе в своей безусловной

естественности, т.е. своей неморальности, без всякой горечи: напротив

того, с сознанием своей силы вынести лицезрение этой истины.

    Для некоторых сказанное будет звучать как утверждение, что

испорченность шагнула вперед, и действительно человек приблизился

не к природе, о которой говорит Руссо, но сделал лишний шаг вперед к

той цивилизации, которую он отвергал. Мы возросли в силе, мы опять

ближе подошли к XVII веку, а именно ко вкусам, установившимся в

конце его (Данкур, Лесаж, Реньяр).

{46}

121

 

    Культура contra цивилизация. — Высшие точки подъема культуры

и цивилизации не совпадают: не следует обманываться в вопросе о

глубочайшем антагонизме между культурой и цивилизацией. Великие

моменты культуры всегда были, морально говоря, эпохами

испорченности; и с другой стороны, эпохи преднамеренного и

насильственного укрощения зверя-человека (цивилизации) были

временами нетерпимости по отношению к наиболее духовным и

наиболее смелым натурам. Цивилизация желает чего-то другого, чем

культура: быть может, даже чего-то прямо противоположного.

 

122

 

    От чего я предостерегаю? От смешения инстинктов декаданса с

гуманностью;

    от смешения разлагающих и необходимо влекущих к декадансу

средств цивилизации с культурой;

    от смешения распущенности и принципа «laisser aller» с волей к

власти (она представляет из себя прямо противоположный принцип).

 

123

 

    Нерешенные проблемы, вновь поставленные мной: проблема

цивилизации, борьба между Руссо и Вольтером около 1760. Человек

становится глубже, недоверчивее, «аморальнее», сильнее,

самоувереннее, и постольку «естественнее». Это прогресс. — При

этом, путем известного разделения труда, отделяются озлобленные слои

от смягченных, обузданных, так что общий факт не так то легко

бросается в глаза... Из самой природы силы, власти над собою и

обаяния силы вытекает то, что эти более сильные слои овладевают

искусством принудить всех видеть в их озлоблении нечто высшее.

Всякий «прогресс» сопровождается истолкованием возросших в силе

элементов в смысле «добра».

 

124

 

    Возвратить людям мужество их естественных инстинктов.

    Препятствовать их низкой самооценке (не обесценение в себе

человека как индивида, а человека как природы)...

    Устранить из вещей противоположности, постигнув, что мы их сами

вложили в них.

    Устранить вообще из жизни идиосинкразию общественности (вина,

наказание, справедливость, честность, свобода, любовь и т.д.)

    Движение вперед к «естественности»: во всех политических

вопросах, также и во взаимоотношении партий, — даже меркантильных,

рабочих или работодательских партий — дело идет о вопросах мощи:

«что я могу» — и лишь затем как вторичное: «что я должен».

 

125

 

    Социализм — как до конца продуманная тирания ничтожнейших

глупейших, т.е. поверхностных, завистливых, на три четверти актеров —

действительное является конечным выводом из «современных идей» и

их скрытого анархизма, но в тепловатой атмосфере демократического

благополучия слабеет способность делать выводы, да вообще

приходить к какому-либо определенному концу. Люди плывут по

{47}

течению, но не выводят заключений. Поэтому в общем социализм

представляется кисловатой и безнадежной вещью; и трудно найти более

забавное зрелище, чем созерцание противоречия между ядовитыми и

мрачными физиономиями современных специалистов и безмятежным

бараньим счастьем их надежд и пожеланий. А о каких жалких,

придавленных чувствах свидетельствует хотя бы один их стиль! Однако

при всем этом они могут во многих местах Европы перейти к

насильственным актам и нападениям; грядущему столетию предстоит

испытать во многих местах основательные «колики», и парижская

коммуна, находящая себе апологетов и защитников даже в Германии,

окажется, пожалуй, только легким «несварением желудка» по сравнению

с тем, что предстоит. Тем не менее, собственников всегда будет более

чем достаточно, что помешает социализму принять характер чего либо

большего, чем приступа болезни; и эти собственники как один человек

держатся той веры, «что надо иметь нечто, чтобы быть чем-нибудь». И

это — старейший и самый здоровый из всех инстинктов; я бы прибавил:

«нужно стремиться иметь больше, чем имеешь, если хочешь стать

чем-то большим. Так говорит учение, которое сама жизнь проповедует

всему, что живет: мораль развитая. Иметь и желать иметь больше,

рост, одним словом, — в этом сама жизнь. В учение социализма плохо

спрятана «воля к отрицанию жизни»: подобное учение могли выдумать

только неудавшиеся люди и расы. И самом деле, мне бы хотелось,

чтобы на нескольких больших примерах было доказано, что в

социалистическом обществе жизнь сама себя отрицает, сама подрезает

свои корни. Земля достаточно велика и человек все еще недостаточно

исчерпан, чтобы такого рода практическое поучение и demonstratio ad

absurdum представлялось мне нежелательным, даже в том случае, если

бы они могли быть достигнуты лишь ценою затраты огромного

количества человеческих жизней. Как бы то ни было, но даже в качестве

беспокойного крота под почвою, погрязшего в своей глупости общества,

социализм может представить нечто полезное и целительное; он

замедляет наступление «на земле мира» и окончательное проникновение

добродушием демократического стадного животного, он вынуждает

европейцев к сохранению достаточного ума, т.е. хитрости и

осторожности, удерживает их от окончательного отказа от мужественных

и воинственных добродетелей, — он до поры до времени защищает

Европу от угрожающего ей marasmus femininus.

 

126

 

    Наиболее удачные задержки и лекарства современности:

    1) общая воинская повинность с настоящими войнами, при которых

не до шутки;

    2) национальная ограниченность (упрощающая, концентрирующая);

    3) улучшенное питание (мясо);

    4) все более чистые и здоровые жилища;

    5) преобладание физиологии над теологией, моралистикой,

экономикой и политикой;

    6) воинская суровость в требовании и исполнении своих

«обязанностей» (более не хвалят).

 

127

 

    Меня радует военное развитие Европы, а также анархизм во

внутренних состояниях: пора покоя и китайщины, которую Гальяни

предсказывал для этого столетия, прошла. Личная мужественная

деятельность, крепость тела вновь приобретают ценность, оценки

{48}

становятся более физическими, в питании появляется больше мяса.

Прекрасные мужи становятся вновь возможными. Бледное ханжество (с

мандаринами во главе, как о том мечтал Конт) отжило свой век. В

каждом из нас сказано варвару «да», также и дикому зверю. Именно

поэтому от философов теперь можно ждать большего. — Кант еще со

временем станет пугалом для птиц!

 

128

 

    Я не нашел еще никаких основания к унынию. Кто сохранил и

воспитал в себе крепкую волю вместе с широким умом, имеет более

благоприятные шансы, чем когда-либо. Ибо способность человека быть

дрессируемым стала весьма велика в этой сократической Европе; люди,

легко обучающиеся, легко поддающиеся, представляют правило;

стадное животное, даже весьма интеллигентное, подготовлено. Кто

может повелевать, находит таких, которые должны подчиняться: я имею

в виду, например, Наполеона и Бисмарка. Конкуренция с сильными и

неинтеллигентными волями, которая служит главнейшим

препятствием, незначительна. Кто же не справится с этими господами

«объективными», слабыми волей, в роде Ранке или Ренана!

 

129

 

    Духовное просвещение — вернейшее средство сделать людей

неустойчивыми, слабыми волей, ищущими сообщества и поддержки,

короче развить в человеке стадное животное; вот почему до сих пор все

великие правители-художники (Конфуций в Китае, imperium Romanum,

Наполеон, папство в те времена, когда оно было обращено к власти, а

не только к миру), в которых достигли своего кульминационного пункта

господствующие инстинкты, пользовались и духовным просвещением,

— по меньшей мере представляли ему свободу действия (как папы

ренессанса). Самообман толпы по этому вопросу, как, например, это

имеет место во всей демократии, высшей степени ценен: к измельчению

человека и к приданию ему большей гибкости в подчинении всякому

управлению стремятся, видя в том «прогресс»!

 

130

 

    Высшая справедливость и кротость как состояние ослабления (Новый

Завет и первоначальная христианская община, являющаяся полной

betise у англичан, Дарвина, Уолеса). Ваша справедливость, о высшие

натуры, гонит вас к suffrage universel и т.п., ваша человечность — к

кротости по отношению к преступлению и глупости. С течением времени

вы приведете этим путем глупость и необдуманность к победе:

довольство и глупость — середина.

    С внешней стороны: столетие необычайных войн, переворотов,

взрывов. С внутренней стороны: все большая слабость людей,

события как возбудители. Парижанин как европейская крайность.

    Следствия:

    1) варвары (сначала конечно под видом старой культуры);

    2) державные индивиды (там, где варварские массы сил

скрещиваются с несвязанностью по отношению ко всему прежде

бывшему): Эпоха величайшей глупости, грубости и ничтожества масс, а

также эпоха высших индивидов.

{49}

131

 

    Бесчисленное множество индивидов высшей породы гибнут теперь:

но кто уцелел, тот силен, как черт. Нечто подобное было во времена

ренессанса.

 

132

 

    Что отличает нас, действительно хороших европейцев, от людей

различных отечеств, какое мы имеем перед ними преимущество? — Во-

первых, мы — атеисты и имморалисты, но мы поддерживаем религии и

морали стадного инстинкта: дело в том, что при помощи их

подготовляется порода людей, которая когда-нибудь да попадает в наши

руки, которая должна будет восхотеть нашей руки.

    Мы по ту сторону добра и зла, но мы требуем безусловного признании

святыни стадной морали.

    Мы оставляем за собой право на многоразличные виды философии, в

проповеди которой может оказаться надобность; таковой при случае

может быть пессимистическая, играющая роль молота; европейский вид

буддизма тоже при случае может оказаться полезным.

    Мы будем, по всем вероятиям, поддерживать развитие и

окончательное созревание демократизма: он приводит к ослаблению

воли; на социализм мы смотрим как на жало, предотвращающее

возможное душевное усыпление и леность.

    Наше положение по отношению к народам. Наши предпочтения; мы

обращаем внимание на результаты скрещивания.

    Мы — в стороне, имеем известный достаток, силу; ирония по

отношению к «прессе» и уровню ее образования. Забота о том, чтобы

люди науки не обратились в литераторов. Мы относимся презрительно ко

всякому образованию, совместному с чтением газет и в особенности с

сотрудничеством в них.

    Мы выдвигаем на первый план наше случайное положение в свете

(как Гете, Стендаль), внешние события нашей жизни и подчеркиваем их,

чтобы ввести в обман относительно наших задних планов. Сами мы

выжидаем и остерегаемся связывать с этими обстоятельствами нашу

душу. Они служат нам временным пристанищем и кровом, в которых

нуждаются и которые приемлют странники, — мы остерегаемся в них

приживаться.

    Мы имеем преимущество перед нашими собратьями людьми —

disciplinam voluntatis. Вся наша сила тратится на развитие силы воли,

искусства, позволяющего нам носить маски, искусства разумения по ту

сторону аффектов (также мыслить «сверхъевропейски», до поры до

времени).

    Приуготовление к тому, чтобы стать законодателями будущего,

владыками земли; по меньшей мере, чтобы этим стали ваши дети.

Принципиальное внимание, обращенное на браки.

 

133

 

    Двадцатый век. — Аббат Гальяни говорит где-то: Lа prevoyance est la

cause des guerres actuelles de l'Europe. Si l'on voulait se donner la peine de

ne rien prevoir, tout le monde serait tranquille, et je ne crois pas qu'on serait

plus malheureux parce qu'on ne ferait pas la guerre. Так как я нимало не

разделяю миролюбивых воззрений моего покойного друга Гальяни, то я

и не боюсь кое-что предсказать и, таким образом, быть может, подать

повод к появлению призрака войны.

    Страшнейшее землетрясение вызовет и огромную потребность

одуматься; а вместе с тем возникнут и новые вопросы.

{50}

134

 

    Настало время великого полдня, ужасающего просветления: мой род

пессимизма — великая исходная точка.

    I. Коренное противоречие в цивилизации и в возвышении человека.

    II. Моральные оценки как история лжи и искусство клеветы на службе

у воли к власти (стадной воли, восставшей против более сильных

людей).

    III. Условия всякого повышения культуры (возможность отбора за

счет толпы) суть условия роста вообще.

    IV. Многосмысленность мира как вопрос силы, которая

рассматривает все вещи под перспективой их роста. Морально —

христианские суждения ценности как восстание рабов и рабская

лживость (по сравнению с аристократическими ценностями античного

мира).

 

КОНЕЦ



Отзывы
Все отзывы

© 2004-2019 Человек.ру (www.antropolog.ru)